Как же и когда у левых политиков и общественников отказ от прежних форм борьбы -- правильный тактически превратился во что-то принципиальное и, наконец, в отказ, -- на словах еще не "принципиальный", но уже фактический, -- от борьбы вообще? (Кое-кем, г-жой Кусковой, например, это уже поставлено и принципиально.) Слово "изживание" сначала приобрело права гражданства; затем выросло почти до лозунга; а ныне осложнилось и определилось: "изживать" -- требуется с особой психологией, с особо повернутым лицом к России, с особым, "нео-патриотическим", чувством.
Все знают, о чем я говорю. Все знают, как широки объятия этого не-опатриотизма. Два магических слова: "интересы России" -- посмотрите, кто только не попал в эти раскрытые объятия?
Смешно заикаться о каких-то "формах борьбы", когда о воле в борьбе давным помина нет. Услышим невдолге и открытое, словами сказаное: "Интересы России требуют отказаться от всякой борьбы с советской властью".
Но вот данный момент: рядом с фактическим отказом от борьбы с врагом "внешним", -- большевицким правительством, -- яростная борьба "внутренняя", с "правой" частью эмиграции. На объективный взгляд -- это борьба странная, почти загадочная. Во-первых -- она не имеет прямого реального смысла: и правые, и левые эмигранты одинаково сейчас бессильны установить в России свои порядки. Во-вторых -- борьба эта ведется левыми политиками (реальными!) вовсе не с действительными, открыто себя так называющими "правыми". И не с осколками каких-нибудь старых организаций, "чайных", "союза русского народа" или с преемниками таковых, погромными разными "братствами". Всех видов и родов "зубры" оставляются в сравнительном покое. Главный пафос левых эмигрантских кругов направлен на открытие каких-то все новых и новых "правых", и на борьбу именно с этими новооткрытыми.
Способы открытия очень характерны. Задается, например, вопрос: "Вы за интервенцию?" Никакой правый, самый последний правый дурак, не скажет сейчас. "Обязательно, за немедленную интервенцию; что бы шли на большевиков иностранные войска, да белую армию соберем, и айда, на Москву...". Для правого, для левого, для всякого, ясна невозможность чего-либо подобного, а потому, прежде всего, глупость вопроса. Но вопрос, тем не менее, предлагается. Ибо дело не в интервенции, которой нельзя реально ни бояться, ни желать, а дело в испытании: какое у испытуемого принципиальное отношение к борьбе с советской властью? Испытание интервенцией -- самое грубое, первое. Есть другие; они идут далее, утончаясь, и, в конце концов, -- "правыми" оказываются все, еще сохранившие кое-какую "волю к борьбе", еще не дошедшие до "изжития" с особливым политическим умонастроением нео-патриотизма, т. е. до отказа от "борьбы" с сов. властью по всей линии. Я не очень ошибусь, если скажу: в той мере, в какой ныне часть левой эмиграции признает советскую власть -- эта власть, еще не признана ни одной европейской державой.
Здесь и разгадка борьбы с "внутренним" врагом, столь бессмысленной, если смотреть на нее, как на борьбу за Россию с угрожающими ей "правыми"; это в действительности борьба "с активистами" (как уже часто и говорится), т. е. с сохраняющими волю, -- за признание.
Пусть слово "признание" слишком резкое и не совсем, поэтому, точное. Я не беру его назад: ведь процесс общей психологической перестройки, совершающийся на основах нео-патриотизма, идет именно в эту сторону; перестраивается психология как раз в этом направлении.
И вот факт новый, как будто неожиданный (и такой внутренно понятный): в своей борьбе за психологию нео-патриотического признания, левые круги стали пользоваться, как средством, как силой помогающей, -- христианством.
Повторяю: вряд ли использовать эту силу было решено сознательно. Я указываю лишь, что использование происходит, именно использование: как иначе назвать действие, когда из чужой силы берется то, что можно приспособить к служению своим целям?
Здесь еще два слова о "правых" (настоящих). Широчайшее использование ими христианства известно; но оно не ново. Оно уходит корнями в прошлое, где, может быть, не всегда и было "использованием"... Теперь, особенно в среде крайних правых, это несомненно использование. Но оно в среде погромной, вроде сообщества г-жи Полежаевой с ее газеткой, не внушает не только страха, но даже интереса: ничего, кроме привычного отвращения. Слишком знакомая грубость общих приемов, слишком откровенно сплетена эта "чайная" со всеми "комчайными" московскими... Да, это уже то же самое. Тексты "от Писания" насчет "Царя-священника", плакат: "Мы победим!", ниже: "С нами Бог!" -- и тексты от РКП насчет "всемирной революции"; тот же плакат: "Мы победим!", ниже: "С нами Ильич!"... -- Да ведь, это, случайно вывернутая, и то не совсем, та же самая перчатка!