Сила сознания и мужества победила бы его. Разорвала бы чисто внешние путы. Но такого сознания у старых интеллигентов-эмигрантов -- нет. Оно у них старое, довоенное, дореволюционное, доэмигрантское; и слова старые, прежние, -- "левый", "правый"; и даже "борьба", и даже "свобода"... только звучать они стали иначе: как пустые, полые. Они и вправду пустые; на пустом месте распавшегося духовного единства -- ими теперь распоряжается голое "сроднение".
Знаю, что не все левые одинаково бессознательны. А другие не всегда одинаково бесчувственны или тупочувственны. К последним принадлежит, например, М. Вишняк. У него бывают просветы, и тогда он говорит правдиво, ответственно, даже мужественно. Так написано многое в статье его "Всер. Учред. Собрание" ("Совр. Зап.) {Эта статья за немногими исключениями, столь приятна в правдивости своей, что мне не хочется отмечать в ней личный против меня выпад, с передержкой, конечно. Да и передержка (смысла) слишком явная, наглядная, не стоит и опровергать. А так как М. Вишняку лучше чем многим другим известно мое отношение к Уч. Собр. во все времена, то его передержку я отношу опять к тому же состоянию, раздраженности, когда люди теряют и память, и удачные приемы письма.}.
Очень сознателен мой давний, неизменный друг, -- с. р. <эсер> Фондаминский. Он воистину остался верным рыцарем прекрасной дамы -- Свободы. "Только дух свободы, возрожденный и обновленный, спасет нас", -- говорит он. В нем самом этот дух, действительно, обновился, расширился новыми пониманиями, открылся и религиозно. Христианство моего друга тем особенно ценно, что к нему подвела, в него ввела его, -- свобода.
Но даже у него еще не преодолено "сроднение". И этим он обречен на мучительную раздвоенность. В реальности, в жизни, он все также опутан голым, привычным "сроднением", связан той же единой нитью, всех "левых" связывающей; а верность свою свободе и новые озарения он превращает в чистейший идеализм, г. е. чистейшую бездейственность. "Пока, -- говорит он, -- в России не родятся и не возрастут новые Герцены и Чаадаевы -- освобождение невозможно". Да как им там вырасти, -- возражают ему, -- когда вы сами говорите, что Россию насквозь пропитал большевизм? На это другу моему нечего ответить. Остается ждать чуда, пребывая в неподвижности. Дух свободы у него только дух; воплотить, воплощать его -- нет силы; нет мужества.
Однако правда верности моего друга -- настоящая правда. Понятие, ощущение, идея или дух свободы (название безразлично) есть нечто центрально-важное сейчас для выбора верного направления воли. Или, -- выражаясь привычной метафорой, -- для отыскания прямого пути среди переплетенных, извилистых тропинок. Что мы будем себя обманывать, давно уж нет никаких путей, ни левых, ни правых; "мутно небо, ночь мутна", -- и чьи-то спутанные следы на снегу, не поймешь звериные или человечьи. Как же не попытаться, если есть мужество и воля, найти в этой вьюжной беспутности твердую дорогу, по которой можно двигаться?
С самого начала нужен компас. Компас есть хороший, верный -- это именно дух свободы. Тот самый, в котором друг мой видит "единственное спасение". И тот же самый, о котором другой "левый" сказал мне откровенно: "Да его вовсе не существует. Понятие свободы просто люди выдумали". Вопреки мнению этого последнего левого, я думаю, что понятие или ощущение свободы так присуще коренной человеческой природе, что всякий поймет, о чем я говорю. Дух свободы родился вместе с духом человека -- и с его волей.
Что реальнее черты крови? Не менее реальна и черта, разделяющая две воли: волю к свободе и волю от свободы, против нее. Поэтому и нет одного пути для двух противоположных воль. Надо выбирать. Но если и выбран путь, о котором я говорю, -- путь свободы, -- каждый шаг, при каждом повороте надо сверять с компасом. Ведь не по облакам этот путь идет, а по самой обыкновенной земле. Из крупных и мелких земных дел одно берется -- другое отстраняется.
А спутники? Где друг? Где враг? Забудем, прежде всего, кто зовется правым, кто левым. Мы ведь начинаем сначала.
Вот один. Он говорит: "Эмиграция со своими криками, что большевики не дали ничего хорошего, просто не видит реальности. А тут еще умирающая Европа срывает революцию... (Англия -- какой кошмар!) Большевики умеют воспитывать народ. В коммунизме впервые поставлены, действительно, проблемы власти, труда...". Кто это? Враг, конечно. Называется "левым".
Другой: "Наше отношение к советской власти революционное. Мы, непримиримые, должны думать об освобождении России. Тогда и Европа освободится от кошмара". Этот заслуженный "левый" ныне за такие слова зовется правым и преследуется. Но он, конечно, на пути свободы. Друг, соратник.