В Петербурге, на месте, тишина эта легче достигается. Пространства много, людей мало, каждый в одиночку, ну и молчат.
Летом, когда аэропланы жужжали вверху, и люди стекались в кучки, -- глядеть, -- и то глядели молча; шепота даже своего боятся.
Летняя картина Петербурга была такая: улица длинная, как стрела -- и точно зеленая дорога: так заросла травой. Черные точки кое-где посередине: это прохожие, с котомками за плечами. Изредка провоняет, дребезжа, автомобиль: большевицкий, ибо автомобили только правительственные. Их очень мало, и они полуразрушенные. Впрочем, у Зиновьева хороший. Зиновьев -- человек жирный, белотелый, курчавый. На фотографиях, в газетах, выходит ужасно похожим на пышную, старую женщину. Он всегда без шапки. И когда едет на автомобиле, то сидит на коленях у двух красноармейцев. Это его личная охрана. Он без нее -- никуда, ибо трус первой руки. Впрочем, они все трусы. Троцкий держит себя за семью замками, а когда идет, то охранники его буквально теснят в кольце, давят кольцом.
Зиновьев осенью пережил тяжелую минуту. Она у меня отмечена в дневнике со слов очевидца. Было какое-то собрание матросов и красноармейцев в Таврическом дворце (ныне он называется Дворцом Урицкого). Собрание, казалось бы, надежное, большевицкое, -- иных не бывает, не допускают. И вдруг эти надежные "коммунисты" взбесились: полезли на Зиновьева с криками: "Долой войну! долой комиссаров!" и даже, что уж совсем непереносно: "Долой жидов!". Кое-где кулаки стали сжиматься... Зиновьев хотел удрать задним ходом -- и не мог. Его секретарша тогда кинулась отыскивать Горького. Ездила по всему городу, даже в наш дом заглядывала. Где-то Горький был отыскан и приведен спасать Зиновьева. Горький говорит мало, глухо, отрывисто, будто лает. Я не думаю, чтобы его красноречие было решающим, когда он пролаял: "Воюйте, а не то придет Колчак и оторвет вам голову". Но все-таки страсти на этот раз улеглись. А на следующий -- собрания стали еще больше фильтровать. Зиновьев слишком расстроился.
Здесь нам задают вопросы, которые показывают, что никто не имеет понятия о российской действительности.
Спрашивают: "Ну, а как литература? Какая цензура? Какие магазины? Как сообщения? Где собираются? Что вы писали?" и т.д.
На прошлой лекции Мережковскому кто-то прислал записку: "Почему вы не в России? Говорили бы все это там. Ведь там Горький основал общество Свободы и Культуры".
Ну что на это ответить? Чем, какими словами? Разве кратким словом "нет"? Ибо факт необыкновенно прост: ничего из того, о чем спрашивают, нет, нет совершенно: ни магазинов, ни ресторанов, ни литературы, ни газет, кроме официозов (а потому и цензуры нет). Нет науки, нет студентов, нет сообщений, никто нигде не собирается -- значит нет "обществ"; абсолютно нет свободы и ни малейшей культуры. Горький, впрочем, есть. Но занимается он отнюдь не культурой и не свободой, а скупаньем у голодных людей остатков их имущества. Скупает фарфор, эмали, альбомы, -- что придется. Квартира у него -- настоящий музей. А когда захватили английское посольство, он сидел там в виде оценщика, пытаясь разобраться в вновь "приобретенных" предметах искусства. Жена Горького, вторая, бывшая актриса, -- комиссар всех "государственных" театров; нынче осенью она, кроме того, сделалась еще министром торговли и промышленности. Положим, не мудреная штука, раз нет ни торговли, ни промышленности.
Опять просто: НЕТ.
Еще трех вещей нет в "революционной советской России", -- я их отмечу (хотя ими далеко не исчерпывается все, чего нет):