Нет, во-первых, -- революции.
Нет, затем, -- диктатуры пролетариата.
Нет, наконец, -- советов.
Революции нет уже года полтора. Вместо нее -- тишина и спокойствие кладбища.
Диктатуры пролетариата нет потому, что нет пролетариата: почти все заводы закрыты, рабочие мобилизованы, другие разъехались. Оставшихся, при всякой своей панике, большевики расстреливают сотнями.
Осенью расстреляли в одну ночь 300 с чем-то человек.
Советов нету -- потому что в "советы" назначаются кандидаты от партии. И большевик, объявляющий кандидата, грозно кричит на собрании: "Ну-ка! кто против? Подыми руку!" Раз какой-то смельчак закричал на это сверху: "Кто хочет в Чрезвычайку -- подыми руку!" Уж, конечно, никто рук не подымает.
Всего, что еще может прийти в голову, -- тоже нет. Вот это "нет" -- чистое отсутствие намека на свободу, на все, что составляет человеческую жизнь, надо взять за исходную точку, за позу, на которую следует стать, начиная разговор о большевиках. Их принцип, их пафос -- нетовщина. "Жисти нет"! -- стонет каждый красноармеец, опоминаясь на мгновение от своего безумия. Отрицание жизни, последовательный принцип "нетовщины", естественно рождает и тот никогда и нигде неслыханный террор, который царит в Совдепии. Убивают, что называется, пох о дя, почти не замечая, одного за другого, так, кто под руку попал. Не то что личность перестала иметь цену, нет, больше: всякая жизнь вообще обесценилась. Я сегодня не коснусь картин этого террора. Их слишком много на страницах моего дневника. И я не могу слишком часто возвращаться к этим страницам. Да и что факты! Кто понял самый принцип большевиков, их линию, их нетовщину, того ничем не удивишь. Ведь факты -- лишь логическое следствие, и пока будет принцип -- будут следствия. Пока будут большевики -- будет оголтелый террор, с массовыми расстрелами, с пытками, с издевательствами. С продажей человеческого мяса на рынке за телятину, с арестом детей, со всей фантастикой, которой не хочет верить свежий человек.
Однако надо, чтобы верили, надо, чтобы поняли самый принцип большевиков, эту нетовщину. До сих пор тайна большевиков -- тайна, хотя они откровенны до подлой наглости. Вот, например, что у меня записано осенью, вскоре после Юденича: "...и сегодня, как всегда, распоясались и объявляют: догромим Деникина, а затем начнем заключать миры с соседями. Эстляндия будет первой, но важнее всего Польша и Финляндия. Это -- открытые двери в Европу. Мы должны соглашаться на все условия. Ведь буржуазные и социал-предательские правительства соседей мы не признаем законными и договоры с ними мы все равно исполнять не будем. Любой мирный договор с ними лишь мост к власти рабочим Польши, рабочим Финляндии, рабочим Европы. Да здравствует единая, неделимая, всемирная советская республика! Ну что ж, черту не впервые им помогать, и этот проект мирной кампании очень вероятен. За спинами соседей начнет переговоры и Антанта -- Англия скорее всего. Ведь она не знает -- или не хочет знать, что такое большевики. Иной раз кажется -- пускай! Если Европа не понимает, что нельзя терпеть рядом эту толпу белых негров, и договаривается с хитрыми надсмотрщиками -- Европа достойна всех последствий этих договоров. Германии не простится ее Брест. Ни одной стране не простится ее бесчестие и недомыслие.
А вот что сказал Горькому сам Ильич (так Горький, не без нежности, называет Ленина). Горький ездил к нему в Москву, с предложением "смягчить политику" (это было уже зимой). Горький думал, что при "смягчении" Европа скорей пойдет на мир. "И так пойдет, -- ответил Ленин. -- Даже скоро. Нам мирная передышка необходима, ради нее обещано будет, что угодно, но не можем же мы изменить нашим принципам. И на деле останется все. Выпустим одних заложников -- возьмем других. Разоружим один полк -- вооружим два".