Перед Тобою, Златокудрой,
Склоняю долу знамена.
Но странно... Это не "Бедный рыцарь", имевший свое "виденье, непостижное уму"; хотя и родной старому бедному рыцарю -- но не он, не совсем он, и Она, его виденье, не "Она" Бедного рыцаря; и странно то, что тот, старый, вечный, -- до сих пор пленительнее этого нового, бедного рыцаря с его Дамой "в бледных платьях", его "белых намеков". Легкая, легкая паутина... Тонкая, тонкая, рвущаяся красота... Налет эстетизма. Налет смерти, даже без смерти...
"Бедный рыцарь" -- кидался в битвы, восклицая "Lumen coelum, Sancta Rosa", -- побеждал мусульман... А рыцарь новый с самого начала говорит:
Я к людям не выйду навстречу,
Испугаюсь хулы и похвал.
Пред Тобой Одною отвечу
За то, что всю жизнь молчал.
Воздушная мертвенность, русалочий холод есть в этих, таких далеких, слишком далеких земле песнях о слишком прозрачной "Прекрасной Даме". Это не Sancta Rosa, это облачная Лилия; это не только не Мать-Дева, но уже почти и не Дева... "Восковой огонек"... "Робкое пламя церковной свечи"...6 Это тот новый мистико-эстетический романтизм, который пленяет отрывом от земной крови нашу усталую душу, но пленяет на мгновенье; не утоляет, не может удержать ее у себя навсегда.
Старый, чистый романтизм был сильнее, потому что был цельнее, ярче, действеннее, реальнее. Новый -- слишком растворился в эстетике и мистике. Книга Блока мистична, но отнюдь не религиозна. Мистика, так же как эстетика, так же, впрочем, как и голый романтизм, -- одинаково на этом берегу, и между ними и религией одинаково лежит пропасть.