Надо же, наконец, сказать с ясностью: нет пути, нет ни одного, который подводил бы к религии. Но зато все пути, все до одного (только пройти до конца) подводят к пропасти, за которой лежит религия. И разница между путями лишь та, что на некоторых человек, предчувствуя конечную пропасть и момент, когда он будет на краю, -- может вырастить себе крылья; другие, извилистые пути, приводят к пропасти неожиданно, и бескрылому остается лишь упасть вниз. Пути мистики -- и даже эстетики -- таковы, что на них легче могут вырасти крылья у сильных, у ясных, у тех, кто умеет хотеть и желает жить. Нежный, слабый, паутинный, влюбленный столько же в смерть, сколько в жизнь, рыцарь бледной Прекрасной Дамы -- сумел вырастить себе лишь слабо мерцающие крылья бабочки. Он неверными и короткими взлетами поднимается над пропастью; но пропасть широка; крылья бабочки не осилят ее. Крылья бабочки скоро устают, быстро слабеют. Прекрасная мистика рыцаря -- безрелигиозна, безбожественна.

II

Не сотвори себе кумира... 7

Прежде чем сказать последнее слово о любопытной и все-таки отрадной книге Блока, мне хочется сделать отступление и поговорить более определенно о путях, из которых ни один не приводит к религии, все -- к предрелигиозной пропасти. Я хочу остановиться на следующем очень любопытном явлении. Каждый из путей, принятый не за путь, а за цель, уничтожает стоящего на нем немедленно, ранее чем даже достигнута пред-религиозная пропасть. То есть: каждая часть мира, принятая как целое, -- уничтожает человека в самом себе, его сущность, его личность. Еще яснее: всякое созерцание посредственного и попутного как совершенного и окончательного -- прерывает жизнь.

Наука, общественная деятельность, этическое самоусовершенствование, искусство, -- принятые здесь как самоцель, как замена божества, как кумир, -- лишают нас Бога и тем уничтожают нас. Миросозерцание эстетическое, мистическое, позитивное, этическое, пантеистическое, даже скептическое, -- все они, окончательные, то есть взятые как вера -- останавливают всякое движение жизни, извращают, изменяют человеческую природу. Когда мы определяем человека: это -- скептик, это -- позитивист, это -- ученый, это -- социалист, это -- эстет, ведь мы именно определяем его в его вере, то есть стараемся угадать его главное и последнее, то, что дает тон и смысл всей его жизни. Говорят, конечно, и о людях, идущих по известному пути, эстет, нравственник, позитивист, -- но такое определение не верно, ибо это определение склонности, направления, а не веры. Идущие же -- это люди, может быть, еще без веры -- но наверно без кумира. Нам интересны в данный момент человеческие кумиры.

Кумир эстетики, собравший в последнее время вокруг себя столько поклонников, -- вот один из страшных кумиров, его мы возьмем для примера. Эстетизм, с его многочисленными осложнениями, с декадентством, со входящей полумистикой, принятый, как исчерпывающее миросозерцание, создал особый род людей, им отравленных. Эстетика сама по себе не только невинна, но благодетельна -- воистину как яд; хотя бы мышьяк; возьмите его в естественном количестве -- он восстановляет силы; сделайте его пищей -- он убьет. Насколько путь эстетический праведен, легок и верен, равен другим путям и, быть может, даже короче некоторых, настолько страшна и разъедающа вера эстетическая. Душа верующих эстетов -- кружевная и хрупкая, как старое дерево, насквозь источенное червями. Логичный, последовательный эстет всегда: безволен, циничен и несчастен. Безволен потому, что эстетический критерий подвижен и не представляет достаточного упора ни для какой борьбы; циничен -- потому что подвижность этого критерия исключает понятие святости, и несчастен, благодаря тому что непременно и последовательно приходит к самоотрицанию, будучи уродлив с собственной же точки зрения. Верующий мистик -- отрицает себя по несколько иной причине: потому что определеннее своей веры. Верующий в Добро пойдет по уклону отрицания многообразности жизни и, наконец, всей жизни. Скептик -- живет в атмосфере лжи перед собой; прямое следствие его "веры" -- скука; а он должен, напротив, считать, что ему все весело. И так далее, и так далее... Более "счастливы" еще люди, поклоняющиеся кумиру "мещанского благополучия", беспретенциозной земной сытости. Но такое "счастье" -- дар, которому не завидует никто из неимеющих его.

Слишком много "вер" -- при единой "религии"! "Часть" мстит тому, кто возводит ее в "целое". Раб мстит неосторожному, сделавшему его царем.

Элемент узкой "веры", проникая в творчество всякого рода, принижает его. Неподвижный, установившийся догматизм (будь это даже установившийся "а-догматизм") -- смерть творчества; так: искусство верующего эстетика -- не художественно; дела убежденного моралиста -- безнравственны; наслаждения "веселого" скептика -- безвкусны. Существует, есть в бытии только то, что или религиозно, или еще не религиозно, то есть сохраняет потенцию стать религиозным.

Автор "Стихов о Прекрасной Даме" еще слишком туманен, он -- безверен: самая мистическая неопределенность его не окончательно определена; но там, где в стихах его есть уклон к чистой эстетике и чистой мистике, -- стихи не художественны, неудачны, от них веет смертью. Страшно, что те именно мертвеннее, в которых автор самостоятельнее. Вся первая часть, -- посвященная сплошь "Прекрасной Даме", -- гораздо лучше остальных частей. А в ней чувствуется несомненное -- если не подражание Вл. Соловьеву, не его влиянье -- то все же тень Вл. Соловьева. Стихи без "Дамы" -- часто слабый, легкий бред, точно прозрачный кошмар, даже не страшный и не очень неприятный, а просто едва существующий; та непонятность, которую и не хочется понимать. Длинно выписывать все, но вот конец одного такого стихотворения, конец, совершенно необусловленный началом, -- оно так же непонятно:

...В роще косматый беззвучно дрожит.