Повторил обещание писать в Петербург и, заторопившись, ушел. Еще вижу, как уходил -- в черной свой пелерине, маленький, черноголовый, хрупкий.
И опять жуткий, -- безвременный. Белая тетрадочка не раз была мною перечитана; и там -- и дома, в Петербурге.
Что такое -- его стихи?
Потрясающей яркости таланта, -- бесспорного, такого, какой и судить не хочется -- не было. Мне даже казалось в иные минуты, что это -- тончайшая амальгама и непомерности всего, что он впитал в себя. Такая тонкая, что и определить ее, уловить ее -- нельзя. Были стихи, помеченные 12-м, даже 11-м годом. И странно! -- они почти не разнились от позднейших, даже по форме, отнюдь не ребяческой.
Нет, нет, все-таки не амальгама. Жила в этих строчках и трепетная душа. Вглядываясь, вдумываясь, можно было увидеть и детскую ее недовершенность. Детский порыв, взлет --
И звенит над миром сонным
Юность гордая моя!
Потом снова -- недетская печаль, безысходная, безвременная.
Как жалко, что нет (и не будет) у меня в руках этой тетрадки. И что ни одного стихотворения я не помню (никаких не помню стихов, даже своих).
Вот несколько оборванных строчек из очень раннего стихотворения, когда Део было, вероятно, лет 12--13.