Я видел Марину несколько лет спустя. Гостил опять у друзей моих, на даче под Лугой, и как-то пошли мы вместе в недалекую деревню, к Марине.

От прежней "пастушки Ватто", с виду как будто и следа не осталось. В избе, кривой, бедность не прикрытая; куча грязных ребятишек. Был и Николай, поседел. Обросший, мутноглазый, без зубов, такой же бессловесный. Детишки от него шарахнулись, едва он показался. Посидел, праздный, вышел. Без него я стал понемножку узнавать Марину, ее говор, ее походку.

-- Ну, как живешь, Марина? -- неохотно спросил я. Ждал жалоб.

-- Да что? -- отвечала она, неожиданно бодро. -- С детьми только... Дети меня окруживши, к детям я не привыкши... А то чего?

И я совсем узнал Марину, узнал ее своеобразную "гордость" и ее отдаленнейшее, чуждое отношение к нам, "господам". Слишком хорошо знали мы, слышали, какова ее жизнь. Николай смертным боем бил, пьяный, и ее, и ребятишек. А пьян был почесть что всегда. Хозяйство расхищал, -- как еще держалось...

Кем стали, если живы, эти -- теперь бородатые -- Маринины детишки?

* * *

Мне скажут, вероятно, что и Катерина с Морисом, и Марина с Николаем -- отдельные личности, индивидуальные случаи. Да, но кроме того есть в этих парах и что-то иное, позволяющее мне проводить мои параллели, и над ними, порой, задуматься.

КОММЕНТАРИИ