Но друзья говорили: "О, ей теперь уж лучше. Этой зимой как раз, -- подумайте! -- получила весть о трагическом конце Сазонова... Но она стойко перенесла. На юге, среди своих, скорее поправится".
Самоубийства Сазонова и вообще Сазонова, -- жениха Марьи Алексеевны я здесь не касаюсь. В не так давно вышедшем томе его писем этот крупный человек виден ярко. С некоторых духовных сторон письма освещают его самым неожиданным образом... Но тогда мы знали его трагедию лишь в общих чертах. И важно заметить одно: всем нам судьба этого человека тогда казалась верхом ужаса, и то, что с ним сделало царское правительство, -- пределом зверской жестокости! Он был членом боевой организации. Убил министра. Его, по суду, приговорили к нескольким годам каторги. Срок уже кончался. Но в тюрьму был прислан новый, сменивший старого, начальник, оказавшийся весьма грубым. Сазонов и "политическая семья" каторжан были им несколько раз оскорблены. Наконец объявили голодовку. Сазонов очень мучился за слабых друзей. Ему казалось, что все это из-за него, что устранится он -- другие спасутся. И он себя устранил.
Ничего нет удивительного, что мы относились к этой трагедии так, как относились. Мы тогда были человечны, и другой, кроме человеческой, точки зрения просто не имели. Не знали о ней. Отсутствие человеческой точки зрения -- называли зверством, -- у зверей ведь нет никакой точки зрения. Если б нам рассказали тогда что-нибудь из теперешней действительности, об институте заложников, например, о "запасах человеческого мяса", которые сейчас делаются в России (в Европе) для избиения при первом случае, -- мы бы или засмеялись (не поверили), или... сошли бы с ума. В низины, до последней низости, надо спускаться понемножку, постепенно привыкая. Иначе задохнешься.
Но я все отвлекаюсь. Трудность в том, что, вызывая образы прошлого, надо ведь и свой образ вызывать -- прошлый: вспоминать себя такими, какими мы были тогда, с легкими, приспособленными не к сегодняшнему воздуху низин.
А солнце Ривьеры и тогда светило так же, улыбалось в море. Голубой ветер шелестел перьями пальм. Мы выехали не рано, -- пустяки ведь от Ментоны, которая почти на границе Италии, -- до Сан-Ремо. По дороге мы завтракали в одном из прибрежных отелей -- в Италии. Неправда ли, и это уж теперь странно? Съездить из Франции в Италию, пообедать к знакомым, вечером -- домой?
Ветер, ветер, яркий шелест, нежное море. И опять странность: еще "сезон" -- но дорога почти пустынна (по сравнению): едва несколько автомобилей нам встретилось.
Мы едем втроем: с нами -- наш друг, известный эмигрант (успел уехать тотчас после громкого оправдания, заочно был приговорен потом в каторгу) -- ближайший многолетний друг Бориса Савинкова. Друг и однопартиец, но не член боевой организации.
Существует ли, впрочем, боевая организация вот теперь, когда мы едем на виллу "Вера", где живет Савинков с семьей и с некоторыми из тех, кто ютился в теульской даче? Не кончилась ли "б. о." -- в Теуле?..
Да; ее искусственное возрождение после скандальной истории Азефа и не могло быть долговечным...
Но вот мы уже на горе, над Сан-Ремо, у решетки "Вера". Какой пышный сад, какая светлая, белая вилла! И внутри, где целый лабиринт небольших светлых комнат, так же весело, -- семейно. Детская колясочка у перрона еще подчеркивает "семейность". Толстый младенец (сын Савинкова) на руках русской няни. Рядом -- красивая, молодая мать (как она порозовела с теульских дней!), другие какие-то женщины, вообще впечатление, что много народу. Но если комнаты "Веры" не похожи на мрачные, сырые сараи Теуля, то и обитатели здешние все, даже прежние, какие-то другие (большинства теульских, впрочем, совсем не вижу).