Но цветы пахли, -- только прозрачно и легко, как все было прозрачно и легко, что принадлежало этой комнате. Пахли -- "по-нездешнему".
Ведь и сама девушка, -- сказать, что она была красива, или некрасива, похожа на "Мадонну", или не похожа, -- все будет не то. Она была уже не здесь, уже "нездешняя", -- и только. И этого не чувствовать было нельзя: и это забыть -- невозможно.
...Есть, нам обещают, где-то лучший край:
Вечно-молодая, там весна живет...
За длинным столом, в сводчатой нижней столовой, за обедом (сколько еще народу к обеду явилось!) ряд трапезующих, жующих и говорящих, -- все еще казался мне рядом тяжелых и темных (непроницаемых) тел. Лицо Савинкова, его выдающиеся скулы имели кирпичный оттенок.
Было шумно. Кажется, между присутствующими эс-деками (с Плехановым во главе) и эс-эрами шла речь о том, нельзя ли создать "единую социалистическую партию". Савинков пожимал плечами: "Если они договорятся в земельном вопросе, -- в земельном вопросе я ничего не понимаю, -- может быть, и создадут такую партию...".
День кончился. Черная, нежная, южная ночь. Автомобиль мчит нас домой, -- во Францию.
-----
Еще несколько слов -- о другом дне, летнем, почти осеннем, но солнечном, жарком. В глубине России, в глуши Новгородской губернии. Досчатая комната нашей маленькой желтой дачки. Мы сидим с неожиданным гостем, -- раньше мы его никогда не видали. Этот небольшой, еще не старый человек в синем кафтане, в картузе, явился к нам на мужицкой двуколеске. Он привез нам письмо из Италии, где только что был, а теперь пробирается опять к себе домой, за Волгу. Это -- отец Марьи Алексеевны. Марья Алексеевна скончалась. Там, в Сан-Ремо, и схоронили... пока. Отец возьмет ее домой, когда можно будет.
Когда можно будет!