Я не протестовал, я лишь с великой поспешностью стал говорить, что сам туда поеду, там мы и увидимся, и что это уже решено, не правда ли? Она не прогонит меня? Не забудет?
Она улыбалась: впрочем -- я мало ее видел; все это произошло очень быстро, и главное, что я помню -- это, что от нее, и в комнате, сильно пахло валерианом.
С мамой, конечно, устроилось, -- она в подробности не входила, скандала нет -- и слава Богу. Дядя Одя все заспал. А что болтали на кухне -- кому дело?
Само собой разумеется, ни в какую Москву я и носу до сентября не показал. Хорошо отдохнул. Когда, первое время, вспоминалась эта история, я облегченно думал, что все-таки, как умел, а исправил свой грех против мужской чести.
III
Смирение
Петербург.
Долго рассказывать, почему я из Московского университета перевелся в Петербургский, да и не важно. Мама осталась в Москве, с дядей Одей, генералом, из которого теперь от старости уж и песок весь высыпался.
Я живу один. У меня маленькая, но очень уютная квартира. Много занимаюсь, немало и веселюсь. Товарищей -- куча, есть и друзья.
В нашем кружке я пользуюсь некоторой известностью. Меня называют -- да и сам я себя называю, -- "убежденным идеалистом". В шутку зовут меня "Ромео без Джульетты", а то еще "брат Иоанн". Но последнее неостроумно, я менее всего монах. Я очень элегантен, люблю хороший стол и красивые вещи, занимаюсь спортом. Мало того: весь мой шик в том, что я будучи "идеалистом", ни от чего не отказываюсь, ни от какой товарищеской пирушки, да и кутежа, самого не идеального: "убежденный девственник" -- я, не стесняясь и не скрываясь, безбоязненно прогуливаю эту свою девственность по самым неподходящим местам. Счастливое свойство пить, -- при случае не меньше других, -- не пьянея, очень мне помогало. Я никому не навязывал своих убеждений, ничего не проповедовал; напротив, я, смеясь, просил мне отнюдь не подражать, потому что, мол, "убеждения" мои годятся для меня одного, у другого все равно ничего не выйдет. Но, конечно, не мог же я удержаться от чувства своего превосходства где-нибудь, в тесном вонючем кабинете, среди ночи, глядя на красные лица вокруг, на потные руки, тянущиеся к голым плечам или ногам тут же орущих девок. Я не позволял себе никого осуждать. Только взгляд ласкового сожаления, не больше; да и его друзья не замечали -- ils avaient autre chose à faire {у них были другие дела (фр.). }.