В голосе моем была такая разумная твердость (при слове "смеяться" я слегка усмехнулся), что мама поглядела растерянно. А я продолжал:
-- В две минуты я могу разъяснить это самой Магдалине Кирилловне. Каково ей терпеть такое недоразумение! Вы увидите...
-- Ах, нет, нет, не ходи к ней! -- заметив мое движение, воскликнула мама. -- С ней опять будет истерика, и то едва я каплями отпоила.
Дядя Одя, генерал, вздремнувший было, издал тоже грозное ворчание.
Но меня уже несла моя новая сила. Крикнув маме: "Сидите здесь, подождите, вы увидите!", я вихрем кинулся по лестнице и буквально ворвался в комнату Магдалины Кирилловны. Самый настоящий насильник не мог бы лучше сделать. При малейшем рассуждении я, конечно, поколебался бы с такой бурностью приступить к исполнению моего плана. Не естественно ли, когда так врывается в комнату только что оклеветанный человек, испугаться? Подумать, что я-то, уж наверно, явлюсь, чтобы осыпать ее новыми оскорблениями?
Но тут была иная естественность, безрассудительная. Ворвавшись, я сразу грохнулся на колени перед кушеткой, где лежала Магдалина Кирилловна. Сразу схватил ее за руки, целовал их, потом и ее обнимал, бессвязно лепеча:
-- Простите меня... Прости меня, милая, дорогая... Я был в безумии... вы меня свели с ума вашим поцелуем... Я умер, я погиб... Милая, жизнь моя, счастье мое... Ведь ты поняла -- же?.. Колдунья... Просто все... Прости, прости...
Мы, кажется, целовались опять, но я уже не чувствовал этих поцелуев: никакой гибели -- и никакого отвращения. Если она не заметила, -- то ведь поцелуи не равнодушные же были, только иного полные волнения. Но я до сих пор не знаю, поверила она мне тогда или не поверила. Может быть, вид сделала, что поверила? Но для меня вид, или и для себя тоже? Захотела. Для себя, чтоб вправду было так?
Посреди поцелуев, я, помнится, уверял, даже, что без нее "теперь больше жить не могу"... Она вскользь, но довольно твердо заметила:
-- Я, все-таки, завтра должна поехать в Москву...