Сашенька, после этого, перестал бывать у нас, сразу, -- как отрезал. Я не только не огорчился, а ходил именинником. Ведь так и хорошо, так и нужно, чтоб "все стало хорошо". Потом Вова раз сказал: "А Сашенька-то в Петербург перевелся! Видел его перед отъездом: очень веселый, и, вообрази, Надежда, велел Ваньке нашему кланяться. О тебе -- ни слова!"
Ненавистная Надя только плечи вздернула. Она через год вышла за своего Гатмазова, который, еще через год, -- ее бросил. Ну, да что о ней!
А Сашенька -- я только потом, вдолге, это с ясностью понял, -- был в тот день на краю самоубийства. И я его спас. То есть, конечно, конечно, не я! Любовь, сама.
II
Скандал
-- Никак не могу прийти в себя! Этот молодой человек -- это Ваничка? Я помню маленького болезненного мальчика... И вдруг передо мной -- молодой гвардеец...
-- Да, вытянулся, -- сказала мама, вздохнув. -- Гимназию кончил, слава Богу, хорошо, теперь, с осени, на математический. Да еще филологический хочет захватить; не знаю уж, что будет, не слишком ли...
Мама всегда теперь была или в кислых, или в панических настроениях.
Разговор происходил на круглом балконе нашей дачи, старинного барского домика, где мы жили по летам очень давно, с тех пор, как я себя помнил. Мы его считали почти своим. В имении был и настоящий барский дом -- дворец, с белыми колоннами, почти всегда пустой: владельцы наезжали редко. С нашим деревянным домом он соединялся громадным парком, из-за деревьев его и видно не было.
Я совсем не помнил эту даму, Магдалину Кирилловну, которая уверяла, что помнит меня "болезненным мальчиком", а что теперь я похож на гвардейца. Смутно знал, что она какая-то очень дальняя мамина родственница, или что-то вроде. Слышал (все в последнее время), что после развода она уехала из России. Шесть лет прожила в Париже. Теперь вернулась, по делам, в Москву. Время стояло жаркое (июль), и мама позвала ее к нам погостить.