Я к людям не выйду навстречу...
...Пред Тобою Одною отвечу...
Если бы это было сказано теперь... Но тогда -- пусть "не выйду навстречу", так было нужно, так хорошо.
Случилось мне подряд несколько лет видеть милую девушку только издали, но вот снова я обращаю на нее пристальный взор. Что она? По-прежнему ли бледна и воздушна, по-прежнему ли хочет ее возлюбленный
"...быть с нею один в приделе Иоанна...",
или что-нибудь изменилось?
Издали я наблюдал их краткие размолвки. Рыцарь отвертывался от любимой, строил, клеил каких-то чертенят в колпачках, бегал с ними по болоту... Верная, -- она не покидала его, только молчала, перебирая чертенят медленными, холодными пальцами. Следовала она за ним и по "городу", и по "освещенным ресторанам"4. И это было хорошо, потому что она, оставаясь собою, "меняла облик"... то есть росла и оживала в жизни. "Меняла облик" -- то, чего боялся когда-то незнающий ее воз-любленный5, -- и чего я так хотел для нее, для него, для их прекрасного, вечного союза.
"Ты отошла, и я в пустыне..."
Это неправда, она не отошла. Только новой алостью зарозовели ее когда-то "бледные, снежные одежды"; а поэт думает, что эта -- не та, не Она. Еще не знает эту настоящую; в часы старой печали надрывно рвется к старому:
...с грустью нежной,