И на этот бездонно-грубый вопрос:
-- Ты меня любишь? (с улыбкой) -- я, сдвинув брови, серьезно отвечаю:
-- Нет. Не люблю. -- И прибавляю, чтоб крепче было, как умею:
-- Нет. Тьфу... Дрянь...
После этого ярко помню, как в мезонине, у бабушки, мама меня бранила, говорила, что так нельзя отвечать, что надо просить извинения...
-- Слышишь? Слышишь?
Мое молчание ее еще больше сердило. Бабушка гладила меня по головке и примирительно повторяла, что я "больше не буду...". Буду или не буду -- я молчу, да, кажется, и не слушаю, да, кажется, и не понимаю, за что сердится мама. Вероятно (так я думаю теперь), во мне впервые проснулось тогда смутное чувство моей окончательной отдельности и первого одиночества, и даже чуть-чуть презрения к непониманию "других"... всех, не исключая и той, к которой была любовь.
Любовь предпервая... Ведь все-таки несознательная. А по-настоящему первая -- гораздо позже.
II
-- Ты придешь.