Прежде мы писали лучше...
Когда прежде? Кто -- "мы"?
"Мы" -- это те люди, которые прошли, или почти прошли, долгий и тяжкий путь уединенности, отъединенности от всех, крайнего индивидуализма; спускались в "подполье", в самые темные коридоры, -- и без всякого расчета, потому что без надежды из него выбраться; многие там и остались, задохнулись; другие же -- вдруг увидели, что на конце коридора забрезжила белая точка. И белая точка эта -- выход из подполья, именно туда, куда они всю жизнь рвались, -- выход "на другую сторону" мира.
Но мало того, что люди, о которых речь, -- мы, -- увидели белое пятнышко и поняли, что это выход. Мы поняли еще, каждый из нас, что наши искания, наши муки, и выход, который забрезжил -- нужны не одной какой-нибудь кучке людей, не одному какому-нибудь Ивану или Петру, -- а решительно всем людям, и все решительно люди, в той или другой мере, иногда незаметно, иногда сами не подозревая, так же, как мы, тем же мучатся, тут же, бродят, того же ищут.
Когда мы были еще в нашей уединенности, в черном и безнадежном подполье -- если и писал кто-нибудь что, говорил, -- то заведомо в пустоту, для себя о_д_н_о_г_о, как больной человек стонет один в своей комнате. Тогда казалось, что это твое личное, случайное, исключительное, бессмысленное несчастие, исключительное до гордости и до самоупоения; никого, как ты, нет, никому крики твои не нужны, и пусть, и хорошо, что не нужны. И мы тогда писали и говорили, -- хорошо ли, дурно ли, -- но без надежды и, главное, без желания быть услышанными.
Но только что затеплилась тонкая светлая черточка в подполье, и только что сверкнула первая искра несомненного, чувственного знания, что ни каждый из нас не один, ни мы даже, несколько определенных людей, не одни, -- не одни ищем, не одни падаем, не одни идем, не для нас одних и выход -- только что поняли мы это, как все изменилось. Для каждого стало ясно, что он оттого только и пошел и должен был идти в эту черную муку и темноту, и смог увидеть дальний выход, что все идут туда же, и тоже м_о_г_у_т увидеть выход. В этот момент первого, яркого понимания, очень еще отвлеченного, каждый, под словом "мы", подразумевал "мы все". И явилась новая, не прежняя, потребность говорить, писать, кричать. Нельзя, невозможно не стараться раскрыть свой опыт и свое сознание другим, с тем чтобы они им воспользовались, когда будут, -- непременно! -- проходить по тем же дорогам. Много ли сил, много ли голоса -- никто об этом не думал. Сколько хватить. Говорить и говорить о с_в_о_е_м, -- потому что тут "свое" -- свое для каждого из всех.
Но мы слишком мучились в подполье, увидев точку выхода и поняв, что путь исканий -- общий, -- мы в первую минуту еще не рассчитывали, не учитывали факта, что как ни неоспорима истина одного пути для всех и одного выхода, однако же, не все одинаковы в смысле своего положения на этом пути. Одни далеко, другие близко, а те еще и не начинали его. И мы конкретно, во времени, не совсем одно и то же, что люди, ищущие и даже не знающие, что ищут.
И, однако, именно в этом нашем первом, безрасчетном порыве, при всей его наивности -- была правда. Именно тогда и писали мы "лучше". Мы говорили решительно все, что знали сами, или думали, что знаем, говорили, совсем не отделяя "нас", прошедших безнадежность и отчаяние жизни, от "них", тех, которые только идут к этой безнадежности или находятся в ней. Говорили, не считаясь с тем, кому именно говорим, не думая, как говорим, понятно ли, слышно ли; мы точно опять говорили для себя, но ведь "мы" -- были уже "мы в_с_е". Между тем, случилось что-то совсем неожиданное.
Кто же, на самом-то деле, в действительности, сегодня" вчера и завтра те "мы", которым мы говорим? Почему они не принимают, как свое -- наше? Может быть, принимают только наиболее близкие? А кто ближе? А более далеким, может быть, иначе как-нибудь нужно говорить? И вот тут и пошло у нас смешение и путаница, -- даже до смешения двух разных порядков. Человека с известным внутренним переживанием мы чуть ли не стали искать по его внешнему положению. Уже невольно разделив всех на "мы" и "они" -- мы стали думать, какие же "они" ближе к нам? Писатели? Или нет, может быть, русские революционеры? Или социалисты? Или, не дай Бог, священники? Или простой народ из сектантов? И почему непременно русские. Может быть, французские анархисты? Кто ближе, кто дальше? Кому, о чем и как говорить?
Задавая себе о_б_щ_и_й вопрос, к кому нам обращаться, кому скорее мы поможем и кто нас услышит и нас поддержит, -- мы отвечали правильно: человек последнего отчаяния. Но это нам казалось слишком отвлеченно, потому что в самом деле, куда же идти или ехать его искать? Ведь этот человек, кроме того, что он человек "последнего отчаяния" -- он еще непременно или русский, или не русский, или социалист, или писатель, или буржуа, или рабочий, или вообще что-нибудь. Отсюда и пошел наш срыв, тут и начали мы невольно вглядываться во внешнее положение людей, искать через внешнее внутреннее, делить людей чуть не на классы. А рядом с более грубым -- шло и менее грубое деление: с людьми "последнего" отчаяния -- так надо говорить, не последнего -- иначе, идущими к отчаянию -- еще иначе... И началось "приспособление", -- самое неудачное, потому что ничего мы не знали, в сущности, о людях, которых произвольно делили, и не могли знать; началась глупая педагогика, в увлечении которою мы отстранили "свое", каким оно для нас было, единственное, что мы имели твердо; потеряли себя, и уж, конечно, не нашли поэтому никого.