В темном углу стояла широкая кровать. На неловко обтянутом кисеею маленьком комоде лежала в порядке всевозможная ненужная дрянь: коробочки, видимо пустые грошовые фарфоровые фигурки, в стеклянных вазочках пучки старых бумажных цветов. Старуха стала что-то долго объяснять хозяйке, говорила плохо, едва выговаривая слова, и кажется, путая немного мысли. В голосе было горе, но и злобность. Потом вдруг заплакала.
Дочери не стали ее ни утешать, ни успокаивать. Старшая сидела, нахмурив брови, и прибавила:
-- Да, это у нас большое горе. Мать нельзя так оставлять. Она стара, может умереть, как отец умер.
Хозяйка покачала сочувственно головой и спросила:
-- Что ж, он и не бывает?
Старуха, словно обрадовавшись, заговорила озлобленнее и внятнее, утирая слезы:
-- Восемь месяцев сына не видала, восемь месяцев! А он у меня один! Мать бросил, сестер бросил, приданое сестер так и не выдал! Что они, дочки-то? Они матери ничего купить не могут. А он хорошо пошел. И как я на него радовалась! Пристроился мальчик, от дела не бегает, дама солидная, почтенная, иностранка, в летах, -- а состояние какое! Кто ж мог думать, что она его так совратит, против семьи, против матери? Какая жадность, накажи ее Святая Дева! Это у нас не видано. Вот и младший Ригелли устроился с иностранкой, и бронико... Они матери -- все...
Мы давно понимали, что дело идет о коварном сыне старухи, который, устроившись по обычаю с пожилой и состоятельной иностранкой, сделался жадным и перестал помогать семье.
-- Какая добрая прежде к нам была -- ангел! А теперь-теперь у меня большего врага нет! -- Ну да пусть бы, -- прибавила вдруг старуха изменившимся голосом, -- пусть... а только зачем она и придти-то ему не дает? Я бы взглянула...
Истинное горе и любовь к сыну послышались в этих словах. Она заплакала сильнее. Они заговорили с моей хозяйкой потихоньку.