Младшая дочь, замужняя, старалась занять меня. На столе лежали кое-какие книги.
-- Это вы читаете?
-- О, нет. Это я так собрала, какие попались. Мужнины тоже есть. А мы не читаем, нет!
Она оказалась полуграмотной. Старуха не знала даже букв.
Когда старуха успокоилась -- нас повели в другую комнату и показали хорошо сделанный портрет отца, давно умершего. Портрет был семейной святыней, он висел на лавной стене, над комодом, где в стеклянной коробке были аключены небольшие восковые куколки, разодетые в линючие платья, и долженствующие изображать Христа, Марию Магдалину и Святую Деву. Старуха опять расстроилась. Седые, даже слегка желтые, волосы выбились из-под платка. На верхней губе у нее были длинные усы, черные с проседью; тонкие, прозрачные веки полускрывали выпуклые глаза. Она была и жалкая и страшная. Глядя на нее, думалось, что она не скоро умрет, и что многие еще годы будет оплакивать непокорного сына, который отступил от добродетели. Мы вышли, но мне казалось, что нас преследует душный, стиснутый, мертвый воздух комнаты, где висел портрет отца, жаловалась старуха и пищал грудной ребенок. Сильно смеркалось. Прозрачная, бледно-лиловая Этна потухала с каждым мгновением. Молодой, но уже сильный, опрокинутый месяц торопился бросить золотистые отсветы. Мы пошли обходом по верхнему переулку. На главной улице еще не совсем утихло праздничное движение.
Мы приблизились к низкой каменной ограде, из-за которой показалось удивительно сохранившееся средневековое здание -- Badia Vecchia. Оно было высокое, с узким фасадом в три, тесно стоящих, даже сомкнутых, окна, заостренно согнутых, с прозрачными украшениями вверху, с сохранившейся, везде разной, пестротой в опрокинутых треугольниках между окнами. Двуконечные мавританские зубцы окаймляли стену вверху. Окна были теперь сквозные -- и виднелось серебристо-черное небо в просветы. И вся бадиа под легкими лунными лучами казалась серебряной и туманной, особенно стройной. Темный кактус заботливо взглядывал сбоку, отверстие разрушенной стены.
Внизу, у ограды, светлели апельсинные цветы, с живым и теплым благоуханием, таким густым, что, казалось, ему тяжело подняться вверх. Море вдали, чуть видное, робко сверкнуло под пологим месяцем. И в первый раз и природа, и высокое, странное строение за оградой, давно слившееся с природой, -- были для меня истинно живыми. Мы видели природу мертвой -- потому что не умели смотреть изнутри. Не живую жизнь мертвых людей надо смотреть изнутри -- а ее, природу, которая закрыта для недоброжелательного взора; но если она откроется на мгновенье, если уловишь ее голос и поймешь ее речь -- никогда больше не забудешь ее слов и нигде не назовешь мертвым живое живых.
VIII
Таормина теплела с каждым днем. Начинался сирокко другой, летний сирокко, недвижный, тяжелый -- горизонт облегала лиловая, душная мгла и дышать казалось нечем Пора было уезжать с берегов Ионического моря.
Барон Г., который давно собирался сделать вечер в своей маленькой уютной вилле и показать нам настоящую тарантеллу, -- пришел звать нас.