Все, что бывает, не исчезнет,
Пусть миновало, но не прошло...
И война оставила свою борозду на лике человечества. Однако душа опоминается, припоминает себя прежнюю, -- настоящую. Опять делается способной к тому бескорыстному, особенному, волнению за все человечество, за человека вообще.
Не оно ли -- этот восторженный восторг сегодня, этот не рассуждающий пламенный порыв к молодому американцу Линдбергу, перелетевшему -- уже не три метра поля, не Ла-Манш, -- Атлантический океан? Не радость ли победы, -- чужой, как своей, -- новой победы над материей, над пространством и временем?
Я не сомневаюсь нисколько: многотысячная толпа французов, устремившаяся в Бурже, -- когда она, после жгучего ожидания, увидела, наконец, спускающийся с небес "Дух Святого Луи" -- испытала совершенно то же, что немецкая толпа, почти двадцать лет тому назад, увидев в Франкфурте серый луч -- Цеппелин. Там и здесь -- были люди, было одинаковое, хорошее, благородное, праведное и бескорыстное человеческое волнение.
Ну, а что вокруг него, по-человечеству, завивается, -- об этом не стоит говорить: это всегда, и всегда не важно.
Линдберг, вероятно, еще не родился, когда начал летать Сомтос-Дюмон. Но если б тогда, в те давние (и совсем недавние) дни Сомтос-Дюмон не совершил своего трехминутного полета на полметра от земли -- Линдберг сегодня не перелетел бы океана.
По существу -- и полметра, и океан, -- одно и тоже действие, одинаковый подвиг и чудо человека. Это сделал "он", "они", т. е. -- "мы".
Так именно мы, переживая наше волнение, чувствуем, не потопляя при этом в общем "мы" -- никого: всегда помним, что есть и "они", и "он".
Только бы помнили мы, не забывали, что всякая "наша" победа над материей мира может, по нашей же вине, обратиться в поражение, и тем более страшное, чем победа будет более великой.