II

Я боюсь, что с театром теперь, сейчас, -- ничего нельзя, да и не надо делать. Может быть, надо оставить артистов икать на сцене, а публику упиваться этим до полного разложения "сатиры" Островских, и только когда театр покачнется от ветхости -- подтолкнуть его, по совету Ницше. Тогда место будет чистое, место для театра; на чистом месте хорошо строить новое, чистое. Театр нужен, его место есть, -- его идея всегда есть, ибо эта идея вечна; но теперешнее, вчерашнее и сегодняшнее воплощение ее до такой степени выродилось, что, серьезно говоря, нечего реформировать. И вообще -- свойство дел нашего "лучшего из миров" таково, что частные преобразования, большею частью, работа совершенно праздная. Странно звучит, -- а между тем "лучше" не всегда путь к "хорошо". Чем шире идея, тем несомненнее, что каждое ее воплощение требует в известный момент преображения, а не преобразования. Ряд театральных реформ последнего времени достаточно нам это доказывает. Художественный театр в Москве с "настроениями" и без "ролей", Метерлинк на сцепе, мало ли, Боже мой? А публика и актеры любят больше всего Островского и рады только старенькому, без всяких заплаток. Преобразования частичные -- это всегда новые заплатки на старом. Пусть даже не дерется от них старая одежда, пусть. Но неужели же, когда она вся, сплошь, будет зашита этими новыми заплатками, одна к другой, так что и не видно ни клочка старого, -- неужели можно будет сказать, что это -- новая одежда? Конечно, нет. Это -- заплатанная старая, та же, только в худшем положении: ее уже нельзя дальше и починять.

Есть, конечно, малые, узкие дела, которые можно переделывать полегоньку и помаленьку. Но если идея театра достаточно широка -- она не вместится в реформы. Вот любопытный пример для пояснения моей мысли: идея времени, идея каждого мига -- шире всякой другой идеи, потому что каждый миг времени сразу обнимает весь подвременный мир. И каждый миг исчезает целиком, уступая следующему, преображаясь в него. От первого остается его идея, которая и преображается, не обрываясь. Путем подобного же связного преображения совершаются и все истинно великие дела истории, во всех бесконечно сложных излучинах и отростках жизни. Мгновенье не ускоришь, да и не нужно, оно и так достаточно быстро; но вложить в него можно больше и меньше; и чем больше мы в него вкладываем -- тем более ускоряется темп жизни, тем ближе момент преображения, желанного, как всякая благая необходимость.

Не заплаток Художественного театра хотелось бы нам; нет, Островского каждый день, чтобы уже через неделю и публика, и артисты задохлись от смеха, сошли с ума, убегали из театра, остались без театра, без искусства, совсем без ничего, -- только с одной жаждой искусства. Голодный скорее найдет пищу, чем тот, у кого желудок набит хлебом с соломой. И пора поискать. Голодно, голодно!

ПРИМЕЧАНИЯ

Новый путь. 1904. No 12 (в разделе "Литературные заметки", под псевдонимом X).

С. 234. Не устарел же Ревизор... -- Комедия Н. В. Гоголя "Ревизор".

Санчо Панса -- герой романа Сервантеса "Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский".

Островский Александр Николаевич (1823--1886) -- драматург.

С. 235. Варламов Константин Александрович (1848--1915) -- актер Александрийского театра с 1875 г., популярный комик-буфф, исполнитель ролей в "Ревизоре" Гоголя, "Горячем сердце" и других пьесах Островского.