В то время эта брошенная мысль ни до чьего сознания не дошла. Быть может, в образной или отвлеченной форме, нет ее и в теперешнем сознании эмиграции. Между тем, по существу, она чрезвычайно проста и реальна.
Когда Россия раскололась на зарубежную и российскую -- обе части ее народа, и меньшая, и большая, оказались (как уже упомянуто) в абсолютно новых жизненных условиях. Одинаково новых, -- и совершенно не схожих, различных по существу. Дорогой ценой, -- потерей земли, -- народ зарубежный приобретал человеческую "свободу". Российский, землю сохранивший, свободу потерял, и потерял в той степени, когда материальная и духовная жизнь уже почти не имеет образа "человеческой" жизни.
Разность потерь, разность судеб двух частей одной России, не ставит ли перед обеими и разные задачи в единой борьбе -- за бытие общее?
Россия-земля проходит страшное испытание. Она приобретает опыт, которого не будет знать зарубежная Русь. Но и ей, зарубежной, послано свое испытание, и свой опыт в нем должна она приобрести. Все, чему можно научиться, что можно создать, добыть трудом и волею, живя в условиях свободы, все это зарубежный русский народ должен понести в Россию. Лишь с таким имением нужен он родной земле... так же, как земля нужна -- ему.
Давно ведь доказано, и в самом реальном порядке: куча нищих беженцев ни на что России не годна. При любых обстоятельствах, эта беспорядочная толпа только будет для нее лишней тяжестью. А нужное, -- просто материально, жизненно нужное России при первом открытии тюремных дверей, -- связь с миром, запас современных культурных и технических знаний, практических и организационных навыков, -- все это возьмет она, увы, не от русских, а от чужих людей; возьмет, что принесут в Россию... иностранцы.
Но тут не все. Делая свое дело, зарубежная Русь работает не только для завтрашней России, но и для сегодняшней. Ведь недаром враги ее -- московская деспотия -- так хлопочут, так заняты "разложением эмиграции". В их прямых интересах, чтобы миллион непокорных русских, если уж нельзя его уничтожить, пребывал в состоянии распыленности, беженской беспомощности, немоты и бесправия. Они знают (и это-то им и нужно), что никакое государство, никакая современная страна, не будет считаться с текучей иноземной массой без голоса, без упора, без лика, не умеющей связать собственных интересов. Ей можно "благотворить"; но жизнь на "благодеяния" ведет постепенно к потере человеческого достоинства, да и благотворители утомляются.
Не меняют международного положения и те тысячи средних эмигрантов, которые пошли на труд и безмолвно несут тяжесть физической, часто сверхсильной работы на разных фабриках и заводах. Никому до них нет дела, ни своим, ни чужим: "Для этих мы "мтэки", наравне с чернокожими", -- пишет рядовой рабочий (не "рабочий", конечно, а рядовой русский человек, когда-то не без "культурности").
Если так еще есть -- так не будет, когда эмиграция, социально скрепленная, построит свою жизнь на основах, понятных современному цивилизованному миру, -- близких к его же собственным. Международное положение такой России (пусть внетерриториальной, но России) совершенно изменится: у нее будет лицо, у нее будет голос, -- не считаться с ней будет нельзя.
Скажет ли кто-нибудь, что все это останется без влияния на внутрирусские дела, на сегодняшнее положение России русской? Нет, конечно. Работая над выполнением своей задачи, эмиграция, столь ненавистная кремлевской власти, -- уже и сейчас работает для России.
Что касается страхов политических наших деятелей -- как бы социальное и материальное "благополучие" эмиграции не повредило ее "политичности" и политике вообще, -- то не знаю, стоит ли на этом и останавливаться. Странно ведь не сознавать, что не для "отказа" от политики, а для самой политики нужно, чтоб была эмиграция, крепко, стройно, реально спаянная. Странно не видеть, что колеса всех наших политических мельниц вертятся сейчас в пустоте, без малейшей воды. Река полноводная далеко, но для работы хватило бы и здешних ручьев, если устроит настоящую запруду.