Кто-то спросил: почему кружок "Зеленая Лампа" занимается только литературой? Но "З. Л." с чего бы ни начинала, всегда занимается всем: каждый доклад можно взять с любой стороны: литературной, политической или религиозной. Вот хоть сегодняшний доклад Г. Адамовича: он явно трехсторонен -- Толстой, большевики, Евангелие. И вопрос о Евангелии в нем немаловажен.
Впрочем, религиозных вопросов и в "Зеленой Лампе" следует, по-моему, касаться с осторожностью. Такое время: темы эти сделались особенно ответственными, а эмигрантское наше общество продолжает тут пребывать в состоянии первобытного невежества, просто в безграмотстве. (Не говорю о "спецах" с чисто конфессиональным образованием.) Чтобы понять глубину неведения, достаточно послушать спор, внезапно возгоревшийся меж руководителями и главными сотрудниками "Дней" и "Посл. Нов.". Сухомлин, Милюков, Керенский, Скобцова, чуть ли не Кускова -- все застремились "высказаться" по вопросу... религиозному. И уж действительно, высказались! О социализме и вообще о политике -- не речь, там привычно, там все каждому, про себя, известно. Но вдруг рядом обнаружилась еще религия! Что с ней делать? И что она, пристегивается к социализму, или не пристегивается?
Сотрудники "Дней" из христиан, так сказать, "зарегистрированных" -- держатся в стороне. Со своими услугами они появляются лишь в особо важных случаях. Может быть, и своими делами заняты: измеряют температуру ада или группируют тексты, которыми будут побивать "непримиримых".
Талин из "Посл. Нов.", тоже втравленный в спор, оказался (отдадим ему справедливость) тактичнее многих. Не посягая на рассуждения о вопросе, ему неведомом и неприятном, он лишь отвечал на вполне невинные, но немного наивные религиозно-социалистические выступления г-жи Скобцовой (это -- новообразовавшееся туманное пятно, эсэсы), причем отвечал Талин недурно.
Наконец, на все это, пришел -- Минор. Может быть, и неловко передавать, что сказал Минор, но уж очень художественно: целые 60-е годы восстали из тьмы былого... От всего своего народнического сердца удивился Минор: что, мол, тут такое? Религия? Да наука же объяснила... Вот, гром, например, и молния. Люди не знали, боялись, вот и была религия. А наука теперь объяснила.
Я не думаю, конечно, чтобы в "Зелен. Лампе" нашелся Адамовичу возражатель с громом и молнией. А все-таки предпочитаю сузить мои замечания насчет третьей стороны доклада -- религиозной. То есть, я постараюсь не говорить собственно о религии, о вере, о христианстве, а только о Евангелии как книге, -- в связи с некоторыми положениями докладчика.
Адамович находит что у Толстого отношение к Евангелию было особенное (и, м.б., исключительно верное): Толстой будто бы брал его не толкуя, просто как написано. Не противиться злому -- не противься, подставить левую щеку -- подставляй. Толстой пытался по Евангелию (по "написанному") жить, однако ему это не удавалось. По слабости? Нет. Адамович думает -- потому что по Евангелию вообще нельзя жить. Не такова книга. Толстой дошел лишь до первых отрицаний: отрицаний государства, культуры, искусства, науки, половой любви (т. е. и семьи), всякого насилия (даже над мухами). А если бы он все додумал, дошел до конца, -- то понял бы, что эта книга, -- Евангелие, -- отрицает и разрушает самую жизнь. Без остатка.
Первое положение, будто Толстой не "толковал" Евангелие, -- надо устранить. Очень толковал. Ведь он выбирал из "написанного", одно брал, другое зачеркивал; даже соединял выбранные кусочки в одно, свое, Евангелие. Это ли еще не толкование?
Но Адамович, конечно, не о толстовском Евангелии говорит, а о настоящем. О нем, как о книге, зовущей прочь от жизни, разрушающей жизнь. Тут у Адамовича есть могущественный союзник. Это не Толстой, это Розанов (известного периода). Занимался он Евангелием неотрывно, с мукой, со страстью. Пытался прочесть не только то, что там прямо написано, но и сказанное косвенно. "Роль косвенного громадна везде, -- говорит он. -- А смеем ли мы сказать, что содержание Евангелия обозримо и наглядно, как прибор, поставленный на стол, что там нет косвенного?".
Какая сила пленительного соблазна заключена в этой книге в "униженных в божественности" зовах, -- Розанов отлично знал. Случайно бросил взгляд на какой-то текст -- и вдруг потрясен красотой: "Душа парализуется такой красотой. Перестаешь видеть. Как зачарованный. Ударенное сердце ничего не помнит...".