Достоевский? Толстой? Гете?
Достоевский обладал слишком большим запасом всего, что требует реализации; и, в процессе реализирования, он находился еще в той стадии всеразделения, которая необходима для последующего, подлинного, всесобирания. Он еще разорван и в разорванности обострен. Слишком много знает о смысле реальности, больше, чем о самой реальности, -- и сознает свою дисгармоничность. Отсюда его крик: "Любите жизнь раньше смысла ее!" У Достоевского начатки истинной любви не там, где он думает, не в возвышенных девицах и дамах, а в другой стороне, в Грушенькиной "инфернальности", в Грушенькином "мизинчике"; тут он начинает нащупывать "духовно-телесность" любви. Из трех основных понятий, обусловливающих подлинную любовь, Достоевский до последней глубины ощутил и проник в "богочеловечность"; "духовно-телесность" лишь нащупывал, а об "андрогинизме" почти не знал ничего. Только в одном романе Достоевского ясное указание на любовь истинную, полную, должную: любовь Раскольникова и Сони. Но... любовь эта осталась не изображенной, роман -- не написанным: он лишь обещан в "Прест. и нак.".
Во всяком случае, Достоевский менее всего изобразитель "данного", "как бывает". Он и реальность-то хочет полюбить для того, чтобы полнее взять ее "с точки зрения окончательного ее состояния и в свете будущего мира", о котором он уже знает, как никто. К изображению просто данного человек масштаба Достоевского не мог иметь и природной склонности.
Ее не имел и Лев Толстой. Но он, "полюбив жизнь раньше смысла ее", слишком долго любил ее вне смысла; оттого с таким страданьем вырывался он, на склоне лет, из кольца обычного, бывающего, данного. Оттого возненавидел, до несправедливости, свои романы и с такой беспорядочной поспешностью бросился искать "смысл жизни". Любовь для него остро стала как проблема; но он не пошел дальше отрицания ее реализма, т. е. дальше "ангельского", по Соловьеву, пути. Других путей, кроме этих двух: дьявольского и ангельского Толстой не признавал.
3
Мне хочется остановиться немного дольше на трех авторах, трех вещах, никакого как будто отношения друг к другу не имеющих. Не потому беру я эти три любовных романа, что нельзя было бы взять другие, но, во-первых, потому, что на общее исследование любви в мировой литературе все равно не хватило бы ничьей жизни, а во-вторых -- для моего беглого очерка достаточно характерны и эти три.
Три автора, разной национальности: русский, немец и француз. Три романа, разных времен: один 1925 года, другой 1774-го, а третий... право, не знаю, и не интересуюсь; кажется, современный. Заглавия романов: "Митина любовь", "Страдания молодого Вертера" и "Габи, любовь моя..." Имена авторов: Бунин, Гете и Деренн.
Ну, скажут мне, русского Митю и немецкого Вертера еще кое-как можно сблизить, а французский-то Жак причем? Кто этот Деренн? Почему его надо сравнивать с Гете?
Но я никого не сравниваю! Я не сужу, не разбираю их в плоскости "искусства", чисто художественных достоинств, литературного мастерства, эстетики как эстетики. Я не хочу и не могу "сравнивать" мирового гения с совершенно неизвестным (мне, по крайней мере) французом, книжка которого, попавшаяся мне случайно, ни малейшим мастерством не блещет. Я смотрю не на мастерство, даже не на романы как на таковые, -- а на любовь, в них изображенную, на волю художника в этой области.
По ранее принятому делению, в романе Бунина "любовь" берется какой она бывает, в романе Деренна какой должна быть; роман Гете -- смешанный.