2
Неудивительно, что люди и художники, наиболее близкие к понятию "личности", наиболее близки и к понятию истинной любви. Ведь "только обладание "Я" в высшем смысле ведет и к признанию "Ты" в другом", как повторяет Вейнингер.
Поэтому Ибсен, с его исключительно острым пониманием "личности", и не мог не дать особенно яркие образы любви в ее совершении, Эроса pontifex'a, строителя мостов.
В Пере Гюнте, однако, лишь начало пути любви. Сольвейг -- не дантовская Беатриче, конечно, которая еще вполне объект, символ женской субстанции, лицо без живого лица. Данте сотворил Бог; но не Бог, а Данте творит Беатриче, творит исключительно для себя, чтобы ею, т. е. своей любовью к ней, спастись как личность. Беатриче не действует, и нет нужды в ее действиях; Сольвейг есть гораздо больше, она "есть" уже почти в полноте: это она любит Пера Гюнта, и это ее любовь (истинная, ибо ведущая к бессмертию) -- спасает любимого. Сольвейг еще не вполне "живая женщина", в ней еще слишком сквозит облик вечной Женственности, "Жены, облеченной в солнце" Вл. Соловьева; она Дева-Мать не случайно: в чистом, божественном женском начале девственность-материнство соединены.
Ибсен пойдет и дальше: через "Женщину с Моря" -- к Ревекке из Росмерсхольма, к любви между нею и Росмером, где уже происходит возрождение обоих, взаимное спасение.
"-- Я ли иду за тобою, или ты за мною?" -- спрашивает один.
"-- На этот вопрос мы и в вечности не найдем ответа..." -- да он и не нужен, они идут вместе.
И вот, наконец, последняя вещь Ибсена, последний образ Любви, ее истинный путь -- "сквозь тьму ночи и бурю в горах" к солнечному восходу высшей, вечной жизни. Ибсен говорит о совместной жизни мужчины и женщины как о новом таинственном браке, мистической унии, лишенной всякого "эгоизма", -- отъединенности от мира, -- и всякого неравенства: оба, и муж, и жена, равноценные "личности" в высшем смысле.
Я не знаю, как относился Соловьев к Ибсену: он нигде об Ибсене не упоминает. Но это не важно: "встреча" между двумя мыслителями-поэтами, несомненно, произошла. Вейнингер "встретился" с Ибсеном лицом к лицу. Статьи Вейнингера -- самое блестящее, самое проникновенное, что когда-либо писалось о Ибсене. И можно, пожалуй, сказать, что на проблеме любви они "встретились" все трое. Во всяком случае, из художников Ибсен -- самый сознательный попутчик Вл. Соловьева.
О любви очень много знал (не по-ибсеновски "сознательно", но чуть ли не глубже) -- Гоголь. Знал, не зная; ведь он не догадывался, когда писал "Старосветских помещиков", что за ним, склонясь к его плечу, стоит сам Эрос, что он тихо отнял перо и вложил ему в руку стрелу, выдернутую из колчана. Только стрелой Эроса мог быть начертан образ любви Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны, любви, над которой бессильно "всемогущее время".