Конечно, не всем дано действовать так, как действовал Максим Моисеевич: ведь у него, кроме любви к настоящей свободе (т. е. к своей и чужой равно), был еще другой дар: дар любви к личности, понимания, что такое личность и проникновения в природу всякой индивидуальности.
Это ценнейшее свойство и позволяло ему находить действительных попутчиков, а найдя -- "спокойно им доверяться". Он слишком хорошо знал, что лишь "при ощущении полой внутренней свободы" можно "сказать всю правду до конца...".
По некоторым словам Максима Моисеевича можно бы, пожалуй, заключить, что сам он свой повышенный интерес к личности ставил особняком, отдельно от своей же общественной деятельности, -- отделял себя, редактора культурного журнала -- от себя, борца "за право и свободу". Но ему, в существе цельному, была очень известна глубокая подземная связь между пониманием свободы и пониманием личности. Разве эти два понимания -- не вода в двух сообщающихся сосудах? Насколько полон один -- настолько и другой.
Оттого, говоря с Максимом Моисеевичем о "Звене", мы и соглашались: дух, атмосфера журнала не могут быть чисто эстетическими; в журнале должно быть и то, что неуловимо присутствует в книге "Недавнее": элемент борьбы. И глубоко ошибались все, кто думал, что "Звено" только "тихая пристань", прежде всего тихая пристань для самого Максима Моисеевича. Не такой он корабль, чтобы успокаиваться в мертвых заводях. Обманывала, вероятно, тишина, которая была в Максиме Моисеевиче. Но это тишина, мягкость человека, обладающего чувством такта и меры в самой высокой степени. Да и какая речь о "пристани" -- если сердце журнала "бесконечная свобода мысли и бескорыстное искание правды?".
Таков редактор одного из наших зарубежных свободных журналов. Повторяю опять уже сказанное: у меня нет чувства, что он куда-то ушел от нас, от жизни, от бытия. И я радуюсь, что его близкие, его попутчики и соработники, сотрудники "Звена", так же не верят в его отход, и так же, как я, ощущают его постоянное присутствие.
Впервые: Звено. Париж, 1927. 9 января. No 206. С. 2--3.