"Надобно в мир прийти соблазнам, но горе тому человеку, через которого приходит соблазн".
Это неизбежное "горе" приблизилось. Оно при большевистских дверях. Их окончательный распад не подлежит уже никакому сомнению. И тем досаднее, тем мучительнее смотреть на попадающих в сети соблазна теперь, сейчас, накануне конца. Ведь среди глупцов и невежд есть и люди невинные. Но и на них, увы, падает эта башня Силоамская...
Для них, невинных, не знающих, не начавших, м. б., как следует думать, или слишком измученных и покинутых на чужбине, я и пишу это. Я предупреждаю их, повторяю им: будьте верны себе; жизнь многое прощает, измену -- никогда. Измена носит отплату внутри себя самой. С оставшимися там, на родине, живыми людьми -- что мне говорить! Они все знают, все понимают их непримиримость святая тверже стали, -- вот как у этого друга моего, что пишет, спасенный, такое ясное, бодрое письмо.
Он не знает, правда, что некоторым, очень многим, эмигрантам должно быть стыдно читать это письмо; но пусть! Не будем преувеличивать. Не будем унывать. Среди миллионов русских беженцев, здесь -- много таких же живых людей, как и там, много крепких духом. Если они чувствуют себя затерянными на чужбине, одинокими, покинутыми -- они не должны забывать: эти дни -- дни кануна освобождения России; и ей нужны сильные, крепкие, верные.
Год тому назад, на этих же страницах, было много упомянуто о "Союзе Непримиримых". Он жив, -- еще бы! -- этот таинственнейший из тайных, неуловимых для "товарищей", союз, рожденный органически, самой жизнью. Я напоминаю о нем; теперь как раз время. Напоминаю: его членом становится всякий, кто скажет следующее:
1) "Что бы Россия ни переживала (и я лично), где бы я ни был, и где бы, и в каком положении, ни были большевики, -- я не способен ни на какое их внутреннее принятие, ни на какое примирение с ними и с III Интернационалом. Я не способен, ни теперь, ни впредь, ни на какое им содействие, не будучи к тому принужден физическим насилием.
2) Изменяя вышесказанному, я изменяю самому себе, и моя измена должна считаться признанием моей личной негодности".
Это все. И, кажется, все, что я могу сказать о "Союзе Непримиримых" в печати. Прибавлю только, что зародившись в России, имея практическую задачу облегчения первых шагов новой послебольшевистской русской власти, а также внешнего спасения и морального оправдания русских людей, -- Союз переселился и в Европу. По мере того, как волны русского населения перехлестывают заграницы, -- он оказывается нужным столько же здесь, сколько там, в России.
В тяжких условиях беженства человек, даже не слабый, легко теряется, становится безоружным против соглашательских провокаций. Но если он член "Союза Непримиримых" -- он помнит себя, верен себе и России, знает, что не один и не забыт.
Да, если не прощается измена, то не забывается верность.