Письмо его бодрое, радостное, нормальное, и... какая острая грусть в нем для нас, здешних! Какой стыд читать это письмо!
Я скажу, почему.
"Меня N. N. благословили ехать к вам", -- пишет мой друг одному видному эмигранту:
"Я думаю, что я вам могу быть полезен". Он, если не больше, чем прежде, "непримирим" к русским владыкам, то лишь потому, что и прежде был непримирим до конца. И по-прежнему "готов на все".
Так он пишет... ибо не знает еще ничего. Еще думает, что здесь есть какие-то, подобно России, -- "мы", есть какая-то совместность, а не каждый человек отдельно -- против другого, отдельного. Думает, что его опыт ценен в чьих-то глазах и ценна его "непримиримость". Не знает, что здесь друзья -- расходятся, чтобы приуготовить себе пути для схождения с врагами. Что здесь уже почти нет борьбы, и не нужны, поэтому, люди, "на все готовые...".
Нет глубже пропасти, чем вырылась она между здешними, эмигрантами, забы в шими (а их много, очень много!) -- и людьми тамошними, оставшимися. Ничего не забывшими -- ничему не изменившими.
Измена -- самая страшная, самая ачеловеческая вещь. Даже не аморальная, а именно ачеловеческая. Она предполагает отсутствие памяти. Память же -- есть то, что делает из индивидуума -- личность, отделяет человека от "особи". Измена -- есть безответственность в самом полном значении слова. Она уничтожает человека целиком, -- в прошлом, в настоящем, в будущем. Измена не есть перемена. Двигаясь вперед во времени -- личность растет, -- расширяется сознание, накапливается опыт; перемена в этом смысле -- ежели мы назовем такое движение переменой -- противоположна измене. В первом случае мы приобретаем, во втором -- теряем. Движение -- жизнь. Измена -- смерть. Измена, все равно кому или чему, есть измена, прежде всего, самому себе.
Только она -- яд, разлагающий общественность. В отличие от многих других ядов, -- яд измены не теряет своей разрушительной силы даже в малых дозах. Измена в мелочах так же губительна для общественности (и для личности), как измена в деле более крупном. "Если ты в малом был не верен -- кто поверит тебе в большом?"
Оттого во все века, везде, сознательно или инстинктивно, люди боялись "измены", как самого страшного врага, самого преступного "соблазна". Оттого ныне, в России, люди, возведшие в принцип "измену", взявшие ее за свою базу, -- враги всего остального человечества, и будут ему врагами, пока существуют. Оттого они так неспособны к движению, к перемене, к росту, к "эволюции": они апостолы чистейшего разрушения.
Соблазняются глупцы, невежды и ничтожества, подобные большевикам же: Ленин "эволюционирует", Троцкий "исправляется"! Но все настоящие люди знают, не умом -- так сердцем: это не перемена, это не движение, это все та же крутящаяся цепь, ряд измен, углубление всераспада и -- самораспада, конечно.