Один из вечных, так называемых "проклятых" вопросов -- разумеется, вопрос о личности. О личности и коллективе, о их взаимоотношении. Стремясь к таинственному синтезу, они постоянно сближаются, но сближение оканчивается ничем: или коллектив съедает личность и остается один, или, наоборот, личность уничтожает коллектив и тоже остается одна. Так мы вечно и хромаем на которую-нибудь ногу.
"Проклятость" проклятых вопросов в том, что от них никуда не уйдешь. Сидим ли мы в кабинет и глубокомысленно, упорно и бесплодно решаем их, смиренно ли живем день за днем, ни о чем не думая, кроме насущных дел и делишек, -- вопросы тут, как тут. Солнце отражается в море, но не обходит и солдатскую пуговицу. Достоевский, газетный репортер, устроитель своей семьи, деревенской молочной кооперации или балканских дел в Лондоне -- все они живут в мельчайших брызгах "проклятых вопросов", непрерывно их как-то решают, -- ибо вся жизнь ими пропитана.
Наблюдая явления более общие, в любое время можно с ясностью заметить, куда качнулся маятник интересующего нас вопроса: в сторону личности или в сторону коллектива. Возьмем хотя бы только литературу (она достаточно отражает жизнь), хотя бы только русскую, хотя бы лишь последних десятилетий. Все оттенки и степени уклона именно к личности, -- все формы индивидуализма, вся лестница самоутверждения -- до той последней ступени, на которой единая личность уже съедает себя сама. Пусть мне не говорят, что искусство (раз я беру искусство) непременно и только индивидуально. Это старое возражение. Само по себе искусство лишь чаша -- и разных цветов вино в нее наливают. "Чистое искусство", "искусство для искусства" -- уже определение, и тут уже есть, действительно, склон к индивидуализму.
Наши "декаденты" были первыми сознательно явными утвердителями личности, сильно качнули маятник в одну сторону -- и, по-видимому, были правы. Литература, опять верная своему долгу, верно отобразила уклон жизни. Тем прекраснее литература, чем чище ее зеркало.
Когда-то, давно, я отметил у декадентов этот резкий уклон к индивидуализму, к утверждению личности, как примата. Если же изобразить схематически ступени, которые привели нас от декадентства 90-х годов к характерному писателю-описателю последних дней, то будет приблизительно так: "Есть Я". -- "Есть, главным образом, Я". -- "Есть только Я". И, наконец (это уж последнее, не ступенька, а срыв, самосъедание личности), есть "Что-то".
Для конкретности можно взять, кого угодно, из наших современных художественных писателей. Они, быть может, и не проходили последовательных стадий индивидуализма, большинство прямо, с невинностью, попало на те последние ступеньки, где в наши дни находится литература. "Я" -- уже едва чувствительно. Есть ли, нет ли -- неизвестно, да и мало интересно. Верно, есть немножко: есть мои глаза, которыми вижу существующее "Что-то", и рука, которой описываю это видимое. И хорошо, отчетливо вижу, и хорошо, красиво описываю.
Таковы наши писатели; они именно описатели. Возьмем кого-нибудь из ряда и остановимся на нем. Возьмем Пришвина.
Вероятно, он сам никогда и не говорил себе: "есть Я, есть только Я". Он сразу стал на то место, где "видят Что-то". Его самого, его "Я", его мысли, его воли -- вы не заметите ни в одной строчке прекрасных описаний, да и между строк не прочтете ничего, потому что ничего этого нет. Бьется какое-то громадное чувство, но уже не человечье, не сердечное, а... просто не знаю, как и выразить, -- глазное и кожное.
...Вот, вот... Летит сова... Гудит лес... Собака воет... Над Библией клонится мужик крепкий, мужик старый... Вздыхает Русь болотинами своими...
Хорошо? Конечно, хорошо, весьма хорошо описано, а хорошо ли это по существу, дурно ли, и чего Пришвин хочет, где он сам, -- я не знаю, и он не знает.