Разные могут быть точки зрения. Но мне-то, знающему кое-что о личности, помнящему этапы индивидуализма, жутко наблюдать такие явления, попросту жаль человека: куда потерялся, только глаза, только "Что-то".
Я отмечал недавно "беспозиционность" наших модернистов. Чему удивляться? "Я" может еще запять какую-нибудь позицию. Но если есть одно "Что-то" -- причем позиция? "Что-то" -- решительно везде. Все для него -- позиция.
Пришвин начал с этнографии. Но художественному таланту, -- хотя бы и современному, "глазному таланту" -- в этнографии тесно. Острым глазам и большому темному чувству доступна вовсе не одна узкая внешность предметов и людей (которые вместе составляют "Что-то"). Взором и чувством можно сцеплять образы, "творить", как творит всякий художественный талант. Естественно, что Пришвин не остался этнографом, да и занимаясь этнографией, он уже был художником. Только его останавливала робость, которую потом он бросил. И к своей выгоде. Прочтите любой из его рассказов, -- они все одинаково хорошо или недурно написаны, сцепление образов красиво и довольно приятно. А если рассказы мы сравним с его современными "очерками" (есть такие в газетах, в журнале "Заветы", между прочим), то поразимся беспомощностью и удручающим отсутствием связанности; да и кому связывать, -- автора нет. Это, однако, тоже "описания", "наблюдения", и Пришвин тот же самый. Но ему нет свободы безмыслия, какая дана в рассказах; для "очерка" автор нужнее; требуется, если не рассуждение, то все же одна нить, на которую наблюдения нанизываются. Безмыслие и там, и здесь -- одинаковое; но в "описательстве художественном" оно не так бросается в глаза.
Большинство рассказов Пришвина не имеет никакого содержания. А когда и есть содержание, то оно, по существу дела, ничего не меняет. Ибо это не содержание, а опять художественное сцепление образов. Как они, образы, сцепились, вышло ли "содержание", или не вышло -- художник не знает. Да и не все ли равно?
Рассказ Пришвина "Никон Староколенный" (последний сборник "Шиповника") -- как будто с "содержанием". И даже с таким, какого захочет читатель. Г. Иванов-Разумник написал "о Никоне Староколенном" громадную статью в "Заветах" [Имеется в виду обзорная статья "Русская литература в 1912 году" (Заветы. 1913. No 1). Раньше Иванов-Разумник опубликовал о Пришвине статью "Великий Пан" в газете "Речь" (1911. 24 янв.).] (да не одну -- две, кажется), все время указывал на глубокое, определенное содержание и смысл рассказа, взял для помощи А. Ремизова, с которым сравнивал Пришвина; и если объяснения вышли, при всей патетичности, довольно спутанными и неубедительными, то это уже вина критика, это зависит от его способностей: сам-то для себя г. Иванов-Разумник увидел же в рассказе Пришвина и смысл, и содержание -- какие захотелось. Можно бы увидеть и другое, и другую статью написать -- всю наоборот.
Неспорно одно: рассказ по-современному хорошо написан (случаются провалы, но они не важны), есть воздух и краски, есть художественная сцепка видимого. Кому этого довольно, пусть радуется и желает, чтобы побольше писал Пришвин, побольше нарождалось таких талантливых, таких русских Пришвиных.
Может быть, и действительно довольно? Может быть, "искусство для искусства". И не очень-то, в конце концов, нужны любовь, ненависть, воля, действительность, личность? "Личность", -- которая при том еще в постоянном неравновесии, движении, тянет за собой понятие "коллектива", вступает с ним в борьбу, опять отрывается от него... Вечная история, вечное круговращение!
Спокойнее, конечно, было бы отказаться натвердо от "Личности", обрести красивое "Что-то" и проходить по жизни, как наши Пришвины по литературе, легконогими и ясными странниками, с глазами вместо сердца. Один "проклятый вопрос" (а возможно и не один) был бы устранен.
Спокойнее, а между тем -- не удается; спокойствие нас не пленяет. Настолько не хотим мы этой безличной легконогости, не примиряемся с ней, где бы и в чем бы она ни проявлялась, что и самые лучшие "описатели" нас не удовлетворяют вполне, и Пришвина жалко, хоть он будь еще во сто раз художественнее. Более того, сами "описатели" перестали себя удовлетворять.
Около литературы, среди описательства, народилось явление, крошечное по размерам, бессильное, но характерное и очень подчеркивающее, поясняющее мои соображения об индивидуализме. Вне этих соображений оно нелепость -- и я его долго не мог понять.