И "новые", то веселые и удачные, то до жалости "придуманные" слова (грезер и грезерка, напр.), все -- описательные, все -- для показывания "Чего-то", своего же "лика" лица, этого "начала, универсально нужного миру" (В. Розанов), -- у эгофутуриста пет как пет. Бестужев куда-то бежит, воет, орет, ненавидит, любит, вихрем крутится вокруг единого центра -- себя, а эгофутурист роковым образом описывает "эллипсические рессоры" и "качалки грезерки".
И все-таки говорит об "эго", настаивает на "эго", чутьем каким-то об "эго" забеспокоился. Темным беспокойством своим он отличается и от Пришвина, где все ясно, как в ясном озере, покорно отражающем и тучи, и солнце.
С чисто художественной точки зрения я сейчас не сужу ни одного из упоминаемых писателей, я почти беру их, как символы. Не сравниваю и таланты двух поэтов. Я лишь указываю, где они стоят, на каких ступенях лестницы индивидуализма. Декадент Бестужев -- утверждение одинокой личности (есть только Я); Пришвин -- нет меня, есть "Что-то", но хотел бы, чтоб было "Я".
Уравновешеннее, спокойнее, безнадежнее и художественнее из трех, пожалуй, Пришвин. Эгофутурист, вероятно, тоже останется на месте, но это не важно: слепой инстинкт верен и отличает поэта от Пришвина. Что касается Бестужева -- его ступенька самая узенькая и неустойчивая. Куда -- с нее? Неужели нет иного шага, как туда, в безличную и бессердечную ясность, в зоркость, в "описательство"? А там, спохватившись, составлять, как "грезер", детские программы об эгоизме, словесно ловить пропавшее "ego". Нет, верится, что эта последняя ступенька (если ступенька -- не срыв) не обязательна. Раскачнулся маятник далеко -- "есть только Я!" -- пусть уж летит прямо в другую сторону, не в пустоту, не во "Что-то", а в противоположное мировое начало, равноценное; от утверждения Личности -- к утверждению Общности, коллектива. Желанного синтеза не будет... а когда-нибудь все-таки будет.
Бестужев, благодаря именно крайности и определенности своей индивидуалистической позиции, близок к "возвращению". Он пишет:
...Господь навек мой посох поднял,
Господь погнал меня, иди...
И кончает это стихотворение (где говорится, что "были две надежды: одна -- мечта, другая -- плоть") -- настоящим воплем изнемогшей в одиночестве сильной души:
...Любовь моя! На пятой смене,
Как обуянный, впопыхах