Мудрая жена поэта Фофанова заранее ни на что не претендовала, и когда ее спросили, не пишет ли она тоже стихов, ответила:
-- Нет уж, где уж. Уж мужчина всегда лучше напишет!
Она выразилась слишком прямолинейно, и не в том, пожалуй, дело, что "мужчина" лучше напишет, а в том, что мы, в сущности, никогда и не сравниваем, кто лучше написал, Таня или Ваня; не можем, в голову не приходит, инстинкт не позволяет. У нас две мерки, -- само так сделалось, -- одна для Вань, Другая для Тань.
Сразу скажу, что инстинкт этот -- верный, только слепой, и никто не хочет его осмыслить, и редкие в нем признаются. Между тем, подходить с таким инстинктом, слепым, к искусству -- не годится. Искусство имеет право не считаться ни с женским, ни с мужским полом, не признавать двух мер, а только одну, свою.
Почему бы нам не утвердить открыто очень обыкновенную истину, что "женский пол" вообще, по самой сути своей, не может ничего творить, ничего созидать? Требовать от него творчества так же неразумно, как от пилы, чтобы она катилась, как колесо, или от колеса, чтобы оно было пилой.
Ну вот, скажут, немало мы знаем женщин, которые творили, писали, -- toute proportion gardée {при сравнении одного с другим (фр.). } довольно хорошо? Я не спорю. Во всякой "живой женщине" есть кое-что и помимо "женского пола". И вот этой-то доле "помимо" и предлежит творчество. Только ей. Правда, она, обычно, невелика, превалирующее "женское" давит ее или окрашивает в свой цвет... немудрено, что мы, не разбираясь, огулом говорим: "женский пол" = "женщина". И выдумали такой абсурд, как "женское творчество", пишем о "женской поэзии", не существующем "женском искусстве".
Г. Мочульский, например, действует по правильному, хотя слепому, инстинкту, когда сгоняет вместе "женский пол", их скопом критикует, одну с другой сравнивает. Он очень тонко разберет, чем отличается г-жа Шкапская от г-жи Шагинян. Тот же инстинкт не позволит ему писать вместе о г-же Шагинян... и хотя бы о И. Анненском. Или сказать, как он сказал, о Шагинян: "Иннокентий Анненский -- умен и образован..."
Неправда ли, как неуловимо нелепо это звучало бы? Даже представить себе нельзя. Но он пишет о "Машечке"... Она -- "умна и образованна"... Машечка, от которой ничего нельзя ожидать. И вдруг, для Машечки, необыкновенные "ум и образованность!"
Искусство, однако, не желает знать никаких слепых инстинктов критика и ни малейших двух мер, одну для Николашечки, другую для Машечки. Оно оскорбляется, если критик подходит к нему с неоторванной мыслью о Машечке и все время, сам не замечая, на Машечку одним глазом косит. Нет уж, не подошло Машечкино "творение" под общую меру -- провались Машечка, ничего не поделаешь.
Я знаю, что оторвать мысль о Машечке -- необыкновенно трудно. Это ведь даже не мысль, а что-то в крови. Неуследимая какая-то привычка. С самыми добрыми намерениями начинает критик, но и с начала не свободен: либо рука сама тянется к Машечкиной головке -- погладит, либо заранее фыркнет презрительно, -- это судя по человеку; но искусство в обоих случаях остается без суда и ни при чем.