Насчет "свободной" ладьи -- ужимка, поза, рифма. Какая "свобода", или хоть мысль и понятие о ней, могут быть у одержимого брюсовской страстью?
8
В годы японской войны и революции мы с Брюсовым видались мало. Мы заняты были ликвидацией "Нового пути", журнала, который очень отвлек меня в последнее время от "Весов".
Успел ли Брюсов тогда начать "прославление" революции или мудро воздержался, выжидал -- я решительно не знаю. Мы видели его в это время лишь раз, мельком, в Петербурге, у Вяч. Иванова. Очень скоро потом мы уехали в Париж, где оставались подряд два с половиной года. Но в Париже именно с Брюсовым у меня была самая деятельная переписка; и вновь началось сотрудничество в "Весах", из книжки в книжку (даже корреспондентский билет у меня был оттуда).
В Москве (да и в Петербурге) это было время "литературного возрождения" и литературной суеты; у "Весов" появились соперники в виде "Золотого руна" и других "эстетических" журналов. С другой стороны, пышным цветом расцветал Андреев (Горький тут несколько затмился).
Остроумные, едкие письма Брюсова позволяли мне разбираться в общем положении дел; позиция "Весов" была самая воинственная.
Тогда же вышла книга рассказов Брюсова: "Проза поэта" (мне пришлось писать о ней не в "Весах", конечно, а в "Русской мысли"). По существу она ровно ничего к Брюсову не прибавляла и ничего от него не отнимала. Лишь уясняла,-- для меня -- знаемое. Проза очень г о л и т поэта как человека. Как раз для человека-то в прозе гораздо меньше, чем в стихах, "кустов", куда можно спрятаться.
И в рассказах, всегда фантастических, и в романах, полуисторических-полуфантастических,-- все тот же Брюсов, одержимый все той же единственной тайной страстью, мертвый ко всему, что не она. Фантастика, а главное -- эротика, с отчаянным на нее напиранием,-- одежды, которые Брюсов натягивает на свой темный провал. То, что на обычном языке называется "внутренней бессодержательностью", а на эстетическом -- "бестенденциозностью", у Брюсова налицо. Но это сквозит его провал темный, его глубокое -- решительно ко всему -- равнодушие.
И все моря, все пристани
Я не люблю равно,--