Революция. Краткие, бурные месяцы керенщины,-- февраль-октябрь. О Брюсове за этот период мы мало слышали, а что до Игоря Северянина -- то он положительно растаял в туман, будто ветром его сдуло. Не было его и после октября нигде, ни в октябристах, ни в контр-октябристах. Я до поразительности ничего о нем не знаю; стараюсь вспомнить -- и мерещатся какие-то глухие вести, а может быть, и не было их. Превратился в призрак.
В Петербурге первый писатель, перешедший к большевикам, почти немедленно после их воцарения,-- был старец Иероним Ясинский. Единственный -- он находился у большевиков тогда в почете. Они его славили в газетах, возили с собой на автомобилях, таскали в Кронштадт. Долго он был единственным русским... все-таки писателем, продавшим и предавшим свое имя; а вторым был москвич -- Брюсов.
У нас еще Мейерхольд зычно кричал против большевиков в Союзе писателей, среди трясущихся, но непримиримых старых интеллигентов, как уж о Брюсове пришли первые смутные, странные вести.
Почему, однако, странные? "И Господа, и Дьявола равно прославлю я"...
Брюсовское "я" требует, раз прославление началось, крайности и поспешности: ведь надо быть первым, впереди. Игорь Северянин мог не успеть и запропаститься, но ведь он не Брюсов, а только брюсовская обезьяна...
Еще не была запрещена за контрреволюционность русская орфография, как Брюсов стал писать по большевицкой и заявил, что по другой печататься не будет. Не успели уничтожить печать, как Брюсов сел в цензора,-- следить, хорошо ли она уничтожена, не проползет ли в большевицкую какая-нибудь неугодная большевикам контрабанда. Чуть только пожелали они сбросить с себя "прогнившие пеленки социал-демократии" и окрестились "коммунистами" -- Брюсов поспешил издать брошюру "Почему я стал коммунистом".
И так ясно -- и так не удивительно -- почему. В брошюре, конечно, свои объяснения, если там есть объяснения. Брошюра неинтересна. И только один вопрос можно еще поставить относительно Брюсова: почему он, при таком своем упорстве, при таких жертвах (обязательная дружба с Луначарским чего стоит понимающему, что Луначарский причастен к литературе не более Хлестакова, написавшего "Юрия Милославского"),-- почему Брюсов не достиг более высокого положения? Почему нет в нем "упоения своей победой", да и "победы" особенной как будто нет?
Страстно сосредоточенный на одном, весь на одном себе,-- он до сих пор не достиг ни "повсеместного обэкранения", ни "повсесердного утверждения". Годами сидеть с Луначарским, годами ему повторять, что
Лишь Анатолий Луначарский,
Как некий равный государь,--