Недавно возобновились интересные "Литературные Беседы" в редакции "Звена". Тема -- доклад Мочульского "О романе".
Можно ли написать на эту тему критическую статью? Я сомневался. И еще больше стал сомневаться, когда вспомнил, что первая в жизни статья Антона Крайнего была как раз написана "О романе". (Прошу извинить меня за мемуарное отступление, но оно пригодится.) Статью, конечно, тайную, -- мне было тогда без малого пятнадцать или шестнадцать лет, -- я писал с громадным вдохновением. Ведь тема была моя, мной же свободно выдуманная! Как я ненавидел гимназические сочинения на "предложенную" тему и как я их боялся! Приходил с такой темой домой и чувствовал, что ничего, совсем ничего не могу написать. Ну, дома кто-нибудь поможет, а выпускной "письменной темы" я стал бояться с четвертого класса. Что перед этим греческий (я был классик) или математика? Я провалюсь на "сочинении". Не утешали примеры: двоюродный брат на выпускную тему: "Петр в сочинениях Пушкина" едва написал страничку, кончил стихотворением "Кто он?", с уверенностью приписав его Пушкину, и не провалился. Но если я ничего не напишу?
Моя собственная тема, -- "О романе" -- была, по-моему, хороша, только уж слишком широка. Пришлось ее не то сузить, не то определить, вообще как-то ограничить. Я решил остановиться на параллели, или параллелях, между романом русским, французским и английским. Решение, конечно, опрометчивое: тему оно, хотя и определяло, но расширяло; а тот материал, который был в моем распоряжении, совершенно лишал возможности сделать какие-нибудь выводы. Русских романов, слава Богу, имелось у меня довольно: Достоевский, Толстой, Гоголь, Тургенев и т. д., через Лескова, Щедрина, Григоровича, вплоть до маленьких забытых Авсеенок. С английским -- куда хуже: Диккенс, Теккерей... А французский -- увы! не столько Флобер и Стендаль, сколько В. Гюго, Ж. Занд и Дюма...
Всякий согласится, что при наличии такого материала, да еще имея 16 лет от роду, -- с темой справиться нельзя, какое ни будь вдохновение. Я и не справился. Однако и теперь думаю, что мое инстинктивное желание найти какие-нибудь Рамки для общей темы "О романе" -- было верное желание. Я нашел глупые рамки. Но нельзя ли найти умные? Или придется, начав суживать тему, до такой степени доузить, что она будет уж как бы не "О романе".
По совести говоря -- не знаю. Если пошло на совесть, то я даже не знаю, что такое "роман", как его определить, отделить от повести, рассказа, сказа и т. д. Не по длине же, тем более что есть короткие романы и длинные повести? И не по количеству выведенных лиц; и не по ширине охвата, -- для последнего есть "роман-хроника". Пожалуй, я не был уж так не прав, простодушно считая романом ту книжку, на которой было написано "роман". Например "Мертвые души" мне романом не казались, ведь Гоголь назвал их "поэмой"...
К тому же слово "роман" (да и "поэма") -- не русское: у нас есть "сказ" и "повествование". И если поставить себе задачу говорить только о "романе", то почва сразу выскальзывает из-под ног. Не говоря даже о трудности определить понятие "романа", приняв попросту -- "роман есть роман", -- что именно в нем надо, -- и в каком, -- исследовать? Ограничиться русским -- нет ни малейших оснований. Взять, значит, общеевропейский роман, но в какой момент? Если только современный, то отпадает вопрос о эволюции романа; не следует ли его взять в исторической перспективе?
Ну, а это уж тема целой истории европейской литературы; произвольные границы -- говорить ни о чем другом, только о романе, -- никому тут не помогут. Вот я и прихожу к смиренному заключению, что написать вразумительно, с пользой и смыслом, сто строк "о романе" я не могу, а могу лишь сказать кое-что "около", кое-что касающееся вообще художественной прозы и художников-повествователей.
Многие считают, что "новое" в художественной прозе (далеко не вчера, однако, начавшееся) -- это форма хорошенького, отточенного рассказика; увлечение им -- оно-то и убило, или забило, роман. Другие прибавляют, что увлечение (говоря грубо -- "мопассано-чеховское") -- уже на исходе, и повествование длинное, роман, опять вступает в свои права. Может быть, и так. Тут, кстати, открывается поле для споров, насколько нынешнее "длинное повествование" похоже на старый роман. Но мы условились, что я не говорю специально о романе, а потому на данном вопросе не останавливаюсь. Меня интересует один из переломов (или перегибов) в истории художественной прозы, более важный, чем перегиб в короткий рассказ. Сам короткий рассказ уже отчасти следствие этого (давно наметившегося) нового пути в художественном "рассказывании".
Чтобы не путаться в бесконечных оттенках старой и новой манеры, я буду проводить резкие линии, преувеличенно подчеркивая то, что часто не подчеркнуть.
Для наглядности возьмем хотя бы роман Жорж Занд, "Elle et lui" {"Она и он" (фр.). }, и Флобера -- "Madame Bovary" {"Госпожа Бовари" (фр.). }. (Степень таланта авторов можно оставить в стороне.) Есть готовые общие фразы: роман психологический превращается в натуралистический. Но готовые фразы, даже когда верны, мало что поясняют. Интересней вот какая перемена: Ж. Занд занята душевной жизнью своих героев и так прямо, непосредственно, об этих внутренних переживаниях и рассказывает, едва заботясь об остальном. Флобер впервые не рассказывает, а показывает нам героев. Это два совершенно разных принципа письма, две различных манеры, из которых ни одна не предрешает намеренно психологизма или непременно натурализма. В данном примере: Ж. Занд хочет выразить свое отношение к миру и сделать это одним способом. Флобер хочет того же, но прибегает к обратному способу. Оба делают выбор, берут годное для своей цели, оставляют негодное; но выбор-то они делают из вещей, принадлежащих к разным порядкам. Ж. Занд выбирает среди чувств и ощущений, Флобер -- среди фактов, среди видимого и осязательного. Вот этот иной, новый способ и должен быть отмечен, вне зависимости от силы таланта Флобера по сравнению с Ж. Занд. Ведь надо сказать, что "Вертер", с этой точки зрения, гораздо ближе к "Elle et lui", нежели к "Мадам Бовари".