Я ужасно этого не хочу, а потому решила вам часто писать и всячески от вас того же требовать, не взирая ни на что. Но вы-то, милая, как много мне написали, все дело, значит, за мной.
Сначала я вам поясню, в каком я была состоянии до последнего времени.
В первые же дни после Альбы -- отчаянный грипп две недели (а два месяца, вот, его последствия: постоянный насморк, непроходящий, и кашель). Как только нашлась моя статья об Ильине, -- помните? -- я, не взирая на это скверное мое состояние, достала тот том Соловьева, который читала у вас в последнее время, и принялась статью со второй трети всю переписывать, включая туда предлинного Соловьева с войной. И даже завела ум-за-разум, пока не кончила. А кончила всего 2 дня тому назад, еще не знаю, что Вишняк21 теперь, начнет или не начнет кривиться...
Все за это время на меня переобижались, ибо я ни на одно письмо не отвечала и никого почти не видела. И столько скопилось н_е_д_о_д_е_л_а_н_н_о_г_о, нужного, что хоть рукой махни.
Тат. Ив., впрочем, видала. Она уж вам написала! Здесь о вашей матушке разные мнения. Я из вашего письма вижу, что она матушка как матушка, и вас, Катя, приструнила. Но я вижу, сама уж по себе, что вам вовсе "не добро" быть инокиней. Кто во что вмещается. Не вы иночества вместить не можете, а оно -- вас (какое оно сейчас есть), а если начнете насильно "вмещаться" в него, то придется вас со всех краев обрезать, и обрежется такое ценное, что, может, и нельзя, греховно даже, отрезать от себя. Так мне кажется. Тат. Ив. думает (это она -- не зная), что иночество, будто бы, ш_к_о_л_а, можно поступить в школу, пройти курс и выйти с дипломом закаленности, духовной выдержки и т. д. А в сущности это не так; иночество -- последний подвиг, во всех случаях: святой для предуказанных (для вмещающихся) и не святой (потому что насильнический) для тех, кому надо ценное свое уничтожать, любовь ли действенную, то или другое Божье дарованье... Во всех случаях юн труден, но для не предназначенного к нему -- он еще источник фальшивой гордыни, в конце концов: вот, мол, как я силен, все сумел от себя оторвать, не рассуждал; чтож, если даже и другие мне Бог дары послал, а я, вот, сумел от них отказаться!
Это я вам по своему разумению пишу, а, может, конечно, и ошибаюсь.
Нисколько не подозревайте меня в "снисходительности" к вам (насчет Соловьева), -- я этого н_е у_м_е_ю. Мы правда, наспех его тогда читали; (вы же виноваты), еслиб время -- можно бы подумать о большей стройности и больше выкинуть; можно бы даже и так, что решить какого-нибудь вопроса в д_а_н_н_о_й статье вовсе не касаться, например, его отношения к католич. (громадный слишком вопрос), но все-таки все, что я вам тогда говорила -- остается, и мне жаль, что Илюша22 без толку требует выкидок. Напишите мне, в каком же виде вы его отдали, наконец.
Был у нас Ляцкий,23 мы ему расхваливали Клозон, в конце концов он даже теперь туда хотел отправиться поглядеть. Но я то думаю, что ему там уж и места нет. Где же? "Монастыря" он не боится. Нынче был в Риме, общался с монсиньорами, в восторге от их "культурности" и библиотек. С одним раз до утра говорили. Они его соблазняли поступить в монахи и клялись (хитрые), что все оставят ему, что он любит, и книги, и литературу... Хотя, может, и не хитрые, может они как-то это понимают и могут... Но Ляцкий все-таки сказал, что раз его комната будет называться "кельей" -- он из нее станет рваться вон... Впрочем, Ляцкий мне довольно понравился, на этот раз. И даже Бунину.
О Буниных вы, верно, все уж знаете от В. Н., больше, чем мы. Он в делах, в гостях, в болезнях, в Возрождении,24 -- к нам заглядывал редко (вчера был). Да мы и здесь живем почти как на Альбе, только вечером -- вы не приходите поговорить! Нет дня, когда бы мы вас и драгоценную Ольгу Львовну не помянули нежным словом. Я знаю, что она будет читать это письмо, и в этом месте целую ее изо всех сил, и Дм. Серг. кричит мне из другой комнаты, что и он тоже. (Как она хорошо Альбу с постояльцами описала, так все в_и_д_н_о, словно на картинке. Ну, и вы, Катенька, -- с вашими мечтами в голом саду -- а тут, как снег на голову -- аббесса! Признаться, я порадовалась, что она не летом приехала, а то бы я вас как ушей своих не увидала за чаем с леденцами, да еще порою -- с Sourire!
Ольга Львовна, вы забыли маленькую Терезу, а как вышло странно со мной: мне было очень скучно и тревожно почему-то под католическое Рождество; я все думала о Терезе и даже опять стихи ей писались в эту ночь... Ну, и так прошло, а на другой день утром -- вдруг Дм. С, вернувшись с прогулки, уже дома, нашел на полу, в коридоре, крошечную маленькую, точно детскую, медальку Терезы с а_н_г_л_и_й_с_к_о_й надписью "I will spend ту heaven"... и т. д. Он думал, что это моя, а у меня такой никогда не было, я даже и не видала английской, У Франсуазы тоже не было ничего подобного, и никто у нас ни в этот день, ни накануне, не был. Как-нибудь это физически объяснимо, конечно, однако мы объяснения не знаем, и в том, что не знаем и не можем знать -- есть добрый смысл. Я вдела в. медальку, такую скромную, шелковинку, и повесила ее на портрет Терезы. Стихи рождественские я, если хотите, вам пришлю, они начинаются так.