19-8-28

Château des 4 Tours

Thorenc (A. M.)

Несравненная моя Катенька!

Давным давно собираюсь писать вам, но столько имею сказать, и все больше каждый день, что уж, вижу, не справиться, и решила отложить до свиданья, пока же просто перекинуться словечком и поцелуем.

Но первый поцелуй -- Ольге Львовне, за сегодняшнее ее милое письмо. Затем -- радость о преуспеянии Клозона (это вам обеим), а затем два деловых слова: очень благодарю за приют Аси, на которую я, вернувшись в Cannet, пришлю вам тотчас 300 fr., и вы держите ее столько, на сколько этих денег хватит, пожалуйста не больше. К беде моей я последние месяцы стала безработной, оттого и могу послать так мало (ведь другим сестрам в СПб надо!) За напечатание в Нов. Корабле 36 (без гонорара) правды о Корнил.,37 Керенском и с-срах -- Совр. Зап. 38 меня исключили (Амалия даже вообще со мной 20-летние отношения порвала), а Возрожд. такая поганая лавочка, что вот 4 месяца меня не печатает. Ну, авось все таки так навеки не будет, но сейчас такая полоса. Если раньше она кончится, чем я думаю, тогда я вам на продление Аси еще пришлю. Но пока я рассчитываю так, чтобы у меня было и чем оплатить ей обратную дорогу. Я Асе обо всем этом уже писала. Наконец, когда ее рессурсы у вас кончатся, она может спуститься к нам, -- в том случае, если у нас никого не будет и мы не уедем в Белград.39 Очень же ей засиживаться вообще невыгодно, в прошлом году, по словам Т. Ив., она "все ноги пропустила".

Затем -- расскажу вам, где и как мы живем. Это и ужасно, и прекрасно. Наш замок, его "стильность" и степень разрушения притом -- нельзя вообразить. Он -- на скале и в скале высечен, в 1528 году. С этого года и по сей принадлежит тому же роду, Tanton d'Andern, которая в тесном родстве с родом Sartout. Но насколько тот замок прекрасен -- настолько здешний находится в разрушении. Хотя они миллионеры и все вокруг ихнее -- отпрыск фамилии брюхастый фермер, а старые барышни -- предел провинциалок. Драгоценная кожа, которой обита их столовая, висит кусками, темные каменные лестницы -- прохожены, стены мшистые, а пол -- как улица Ренуар. А что у нас, в наших башнях, наверху! Клозон -- да это просто Claridge парижский перед этой крепостной развалиной! Но стоит она прелестно, среди широких лугов, окруженная вековыми вязами. А отовсюду видны леса и разные кряжи и пики. Солнце горячее, -- но какая свежесть! Мы из Cannet выскочили, -- как из духовой печки. Ни комаров, ни мустиков -- в помине нет. А к той крайней pauvreté нашей квартиры, даже к тому, что сверху сыплется на нас какой-то "прах веков", к полному отсутствию малейших удобств, -- мы, по правде сказать, уж и привыкли! За отсутствие жары я даже не сетую на чуть-чуть увеличившуюся мою глухоту (от высоты, ведь 1200 м!) Бунины были у нас. Даже он извелся от жары! И своими "словами" ругал ее, грасскую. Мы же ее и вообразить здесь не можем.

Заметьте еще, что Thorenc, это прелестнейшее место, нынче совершенно пустынен, и -- благодаря римскому папе! Он купил за 3 миллиона Grand Hôtel и поселил туда белых монахов santé délicate. Французы испугались, что это санатория и решили не ездить в Thorenc, (где, кстати, нет ни малейшего казино). И теперь на прелестных лесных дорожках мы встречаемся лишь с белыми задумчивыми бенедиктинцами; а в городе, вместо музыки, только вечерние колокола.

Но тут есть нечто, о чем именно вам, Клозонкам, хочу я рассказать. Еслиб вы и Ольга Львовна это увидели -- в какой бы ужас и грусть это вас погрузило! Я вижу это каждый день два раза, и непрестанно думаю о вас, о вашем Клозоне -- об этом действительно рае, по сравнению с маленьким детским адом в этой благословенной природе! Вот, слушайте. Наш замок -- в стороне, и чтобы пройти в местечко Thoreric -- надо пересечь громадный луг, чуть-чуть подняться к склону кряжа и по склону уже выйти на дорогу. Так вот, на подъеме, на самом склоне, на крошечном выступе, стоит крошечный домик, на стене которого намазано: La maison des petits. Вообразите хибарку, с одной стороны прислоненную к горе, с другой же "плато", шириной с комнату Альбы, не больше; за ней -- грязный обрыв, какие-то курятники, огород, прачешные -- не знаю, что. Самое "плато", куда выходят двери хибарки, неизъяснимой грязи, и заплюзганности, и заваленности черепками, бумагами, лоханками; полно петухами, цыплятами, котятами разных мастей, собаками. Тут же стоят мольки, шайки, где купают детей, и столы со всяческой посудой, где дети едят. Тут же и проход с замковой тропинки на дорогу в город. Какие-то барышни в очках и без очков -- "смотрят" за детьми, т. е. равнодушно смотрят на это безобразие. Дети -- от колыбельных до лет 10-ти; последние вылезают играть и пачкаться на прилегающую дорогу (не главную), где за хлипким заборчиком обрыв и все эти прачешные, и живут почтальоны. Теснота прохода такая, что мы, без преувеличенья, продираемся между мисками и колыбелями, когда их вынесено две. Естественно, что весь этот кусок, среди благоуханного воздуха Thorene, лугового и соснового, исполнен зловонием. А мы исполнены изумлением, что это -- может быть. Вот так maison des petits! кажется, что пахнет от всех земных детенышей: и курячьих и кошачьих, и человечьих -- вместе. Что это за "petits", какие дети и, кто их так "призрел" -- я даже узнавать не хочу. Уж очень жалко и досадно. Хоть бы самые демократические -- ведь черепки и помои с дороги все же убрать бы можно, и мух из под колыбельного полога вымахать -- тоже. А раз мы шли -- тут же сидела, на проходе одна из барышен, в очках, а куафер ее стриг. Рядом младенец сидел у помойки. Tableau!

Вот, если мы идем в сторону города -- мы тут и проходим. Тропинка есть другая, но гораздо длиннее. А тут все ходят. Подумайте, ну как не вспоминать ваш рай! И не в том дело, что у вас "аристократично", а тут, верно, бедные дети; представляю себе Ольгу Львовну и на этой приступочке, среди этой pauvreté, -- что бы она сделала!