Следовало бы сделать вам удовольствие, милая Мариэтта, и написать, что вы вовсе уж не так "умны". Есди судить исключительно по последнему письму -- право, можно придти к этому заключению. Почему вы вдруг так обеспокоились и столь длинно мне начали доказывать, что один ум -- несчастие и пошлость? Помнится, в моем письме я никаких таких вопросов не затрагивала. Сказала только, что по письмам судя -- вы человек умный, а есть или нет у вас что-нибудь сверх, я об этом вовсе ничего не говорила. Я считаю ум не абсолютом, но однако чем-то очень важным, и право не знаю, как бы я с вами "сообщалась", начала сообщаться, будь у вас только одно "сверх".

1 февраля 1909. СПб.

Вот на этом блок-ноте я начала вам письмо, Мариэтта, но что-то помешало мне его сразу кончить, а в это время я получила ваше другое. Об "уме" не стоит дальше распространяться, кажется -- довольно сказала. А на последнее ваше письмо я не знаю, как отвечать "черным по белому". .Вы говорите, что слова -- разрушители. Так как же их...даже не говорить, а писать? Если я все-таки пишу, то лишь потому, что в этой правде ("разрушители") есть и свой обман. И так --.и все же не так. И разрушители -- и созидатели. Вы бы совсем не узнали, что я есть и что я думаю -- не будь у меня "слов". Понимаю, о чем вы говорите. Но где граница несказанного? Она всегда есть, ибо всегда есть несказанное, и оно не уменьшится, если мы границу дальше, все дальше будем продвигать. "Нет между людьми сообщения!" -- сказал у меня...как его? в рассказе "Все к худу"4, -- но ведь он и повесился.

Есть между людьми сообщение, есть в Главном, -- говорю я, говорю по опыту, и думаю: если дано мне такое счастие, то, значит, дано всем, кто поймет и захочет. "Приходящего ко мне не изгоню вон". Как же вы смеете думать, что мы, маленькие и жалкие, решимся кого-нибудь гнать от какого-нибудь костра? Не нами костер зажжен, мы только прибрели и сели к нему, и часто отходим от него, но уже знаем, где он, встречаемся около него, и грустно нам, что так мало встречающихся. Идите, не только гнать от него не будем мы, но руки вам протянем, когда будете близко. Но идти нужно -- самому. Тащить, нести, даже звать усиленно, обещать костер -- нельзя, не помогает...

3 февраля.

Никак не могу окончить письма этого. Жизнь оттягивает, вечно что-то требует, и все же не могу сказать, что

В заботы суетного света

Я малодушно погружен5.

Однако не продолжаю начатого, а скажу несколько слов о вашей книге6. Она меня ничем не удивила. Такая именно, как я и думала. Это значит, что я вас уже немного знаю; по письмам только могу знать -- и вот, знаю. Она, конечно, хорошая, а не дурная, но издавать ее все же не следовало. Вам легко далась отличная форма, -- ну, и это вас соблазнило. Впрочем, -- зачем я буду вам писать "рецензию" о вашей книге? Вы сама знаете, что там есть подражательность, есть и в форме (которая, повторяю, хороша) неудачности. Молодое, нежное, слабое, с невыявленной глубиной, подчас красивое, никогда не пошлое, с большими "возможностями" и с такой же большой опасностью, что эти возможности возможностями и останутся. Вы понимаете, я не обидное что-нибудь говорю, а только точное. От вашей свободной воли (с сознанием) зависит, двинуть ли данное по пути к должному, или к недолжному, или никуда не двинуть.

Я не понимаю о вашем "женихе". Как будто тут что-то "не то". Зачем вам такой жених? Если жених может быть, а может и не быть, то это не настоящий жених. Это, в лучшем случае, просто добрачный муж; тут разница. И у моего "Ивана Ивановича" есть такая добрачная жена. Но у него есть и невеста -- тоненькая девочка...7