Сначала мы ничего не понимали, когда потянулись к нам, в Петербург, новые студенты и молодые люди просто, за советом: "Жить им или не жить "по Санину"?"
Затем, осведомившись о современном положении дел и нового романа -- мы сразу, без всякого колебания, на подобные вопросы стали отвечать: нет, нет, не живите по Санину; сделайте милость, очень вам не советуем.
Если же кто-нибудь начинал дуться или недоумевать: "Вы отрицаете Арцыбашева?"... мы ему тихонько старались пояснить, что, быть может, "не жить" по Санину еще не значит отрицать Арцыбашева. Что, быть может, жить "по Санину" -- вовсе не окажется жить "по Арцыбашеву...".
У меня был в то время лит. критический отдел в "Русской Мысли". Я -- критик строгий, "не смотрящий ни на чье лицо...". И, однако, мне не хотелось трогать ни "Санина" (который был для многих соблазнительным, не скрываю), ни Арцыбашева: пусть "переборщил" он, по-русски, а все же чувствовалась в этом писателе коренная добротность, тот упругий стержень, с которым никакие грехи не страшны. У Горького, ни в нем самом, ни в таланте его, с самого начала и до конца, такого стержня не было; оттого, должно быть, и не ощущался он никогда как "человек" (не говоря о писателе).
И я решаю ждать снова, ждать следующих шагов писателя (кстати сказать, виделись мы с Арцыбашевым всего единственный раз в жизни, мельком, задолго до "Санина").
Пусть пройдет еще несколько лет...
-----
И опять прошло несколько... но не лет, впрочем, а несколько сот лет. Считать нам, русским, десятые годы XX века за годы, а не за столетия -- просто невозможно. Ведь это -- время, когда неоформленное -- оформилось, неопределенное -- определилось, все тайное стало явным, и каждый пошел к своему месту. Как будто самый страшный суд уже был и только что кончился, приговор не для всех еще приводится в исполнение...
На этом судилище я не знаю писателя, -- ни одного! -- лицо которого осталось бы столь неомраченным, ответы которого были бы столь ясны, тверды и чисты. Его человеческая и писательская "добротность" не обманула, сказалась в самое нужное время и так, как нужно.
Да, Арцыбашев "единственный" из писателей; если и есть у других такая же беспримесная, чистая ненависть к убийцам России, такая же готовность на всякую борьбу, на всякую жертву ради воскресения родины, -- эти чувства -- увы -- слишком часто соединяются с тоской о России прошлой, невозвратимой и ненужной; но Арцыбашев, при всей кристальной непримиримости своей к большевикам, хочет России не старой, а новой, не рабской -- но свободной. Большевики для него не только убийцы тела: они повинны в грехе, какой "не прощается ни в сем веке, ни в будущем": они -- хулители и гонители Духа Божьего, в человеке проявляющегося; Духа свободы, красоты, творчества, истины и любви...