(Рассказ о правде)
Недавно в Париже был вечер поэтов -- о поэтах. Ряд кратких докладов о Тютчеве, Пушкине, Лермонтове, Некрасове. Предполагалось, что я буду говорить о Блоке. Но мне пришло в голову, что о Блоке много слов сказано, много еще будет сказано, и ничего Блок не потеряет, если на этот раз им никто не займется: я же вспомню поэта, которого или не знают, или забыли. По крайней мере и двух слов памяти никто о нем не произнес.
Если "поэзия" -- только стихи, если количеством и качеством стихов определяется "поэт", тогда, пожалуй, моему поэту среди таких имен, как Тютчев, Лермонтов, -- не место. Но я-то думаю, что у человека, кроме его стихов, поэзией может быть и жизнь. Не то, что "интересная" жизнь, нет, но особым образом сложившаяся или сложенная, как поэма, с каким-то единством замысла. Она может быть непонятна (не всякая поэзия всем понятна), может нравиться или не нравиться, может остаться неизвестной... а все-таки это поэзия.
Мои слова памяти будут о стихотворце, мятежнике, работнике, страннике, священнике и мученике Леониде Семенове-Тянь-Шанском.
Книжки его стихов (1903--1904 гг.) у меня нет. Сохранилось только 5--6, небольшая лирическая драма и несколько статей, -- все напечатанное в нашем тогдашнем журнале "Новый Путь", в Петербурге.
Знаю, можно найти эти стихи несовременными, усмотреть в них подражание Блоку (тогда еще непризнанному), а в драме -- влияние Метерлинка. Но мне и тогда стихи юного поэта нравились, т. е. чем-то останавливали мое внимание, хотя эпоха была такая, что талантливейших молодых стихотворцев -- хоть отбавляй. Между ними и Блок, тоже студент (старше Л. Семенова немного) и тоже около "Нового Пути", где печатал свои первые заветные стихи и первые рецензии. Но в стихах и писаниях Леонида Семенова было нечто, что его отличало: было предотражение всей его жизни, как она потом им оказалась сложенной. Двадцатилетний студент, конечно, этого не знал. А в стихах -- знал. Говорил иногда о будущем в прошлом времени, как мог бы сказать через 15 лет.
Тонкий, очень стройный, очень красивый ("даже до неприятности", -- сказала о нем Поликсена Соловьева), с изящными манерами, -- он вначале производил впечатление студента "белоподкладочника", избалованного барича. Он и при дальнейшем знакомстве оставался выдержанным, в меру веселым, умным собеседником, и так, будто ничего в нем другого и не было. Он был скрытен -- особой скрытой скрытностью, которая в глаза не бросается, порой лишь безотчетно чувствуется. Из-за нее, вероятно, из-за того, что он никогда не говорил "по душам", -- многие находили его "не симпатичным".
Он и о стихах своих не любил разговоров; да и всякий разговор вдвоем или не вдвоем, если он касался чего-нибудь более внутреннего, он отводил в сторону. Когда вопрос был слишком прям -- с улыбкой отвечал: "Ну, этого я не скажу". Улыбка -- самая простая и вид совсем не "таинственный".
Литературу любил очень, хорошо знал (он вообще был начитан и образован) и тонко понимал. Работая в журнале, помогая мне наряду со многими своими сверстниками, он с ними особенно не дружил. Кто были его друзья? Как-то, смеясь, сказал, что больше всего дружен с дедом (известным Семеновым-Тянь-Шанским).
А однажды попросил позволения привести ко мне Полякова (тоже поэта, но у нас неизвестного). Это был студент, -- громадный, черный, костлявый и страшный. Говорил угрюмо (Л. Семенов все время молчал). И в стихах этого Полякова было что-то страшное. И покончил он с собой, -- очень скоро после нашего свиданья, -- тоже как-то страшно: чуть ли не -- застрелившись -- выбросился из окошка.