Молчание. Флорентий кашлянул, обвел глазами собрание и медленно, серьезно проговорил:
— По-моему, так и спориться не об чем. Раньше говорил и теперь скажу: вера ваша правая, хорошая, — а не полная. Все по кусочкам, — полноты нету.
Лицо у Флорентия слегка побледнело и совсем теперь было не детское, — такое серьезное и сосредоточенное.
— Мы вашу веру испытывали, — продолжал он. — Ну и заскучала душа. Душа человеческая — как птица. И на земле живет — а под небеса летает. Вы крылья-то ей не то что пообрезали, а вроде гуся она у вас домашнего: крылом похлопает — а все тут же.
Старик Сахаров злобно пожевал губами, воззрился на Флорентия, но ничего не сказал. Щупленький Ипат, уже бывавший на беседах и понимавший, в чем дело, горячо вступился:
— Ты подумай, это нашему-то духу связа? Нашему-то? Знаешь сам, как собираемся, как в любви Господа хвалим. За обедней, за церковной, лучше что ли? Больше душе простору, как поп перед иконами кадит?
— Погоди, Ипат, ведь мы ж не церковники… Нежданно и грозно заговорил Никита Дмитрич, — бодрый старик:
— Так ты к идолам оборочаешь? Слыхали мы эдак-то. О церковниках-то — и думать забыть. Во лжах живут — ихнее дело. Ты войди в избу-то к ним. Правильно живут? Икон полон угол, а кругом грязь, да чернота, да пьяные, — это, значит, по-Божьему? А мы, благодарение Богу…
Флорентий мягко остановил его:
— Ты недослышал, Никита Дмитрич. Я не церковник, в российскую никого не зову. На твои же слова, что вы хорошо живете, отвечу тебе вот что. Не похваляйся счастьем перед несчастными. И коли за то вы вашей духовной веры держитесь, что она к достатку ведет да к жизни сытной, так тут кичиться нечем. Домашняя чистота — ладно, а только разве этого будет? Вокруг тебя хорошо, чисто, правильно, свое гнездо крепко свито, — ты, значит, и доволен? Благодарю, мол, тебя, Господи, что не таковы мы, как вон те, рядом… Кто это говорил, помнишь?