Впрочем, я о соседе. Он сидит у нас, один (на одну минутку, где же тут, как все!).
Громогласия ни следа. Какой-то обдерганный, чуть-чуть сконфуженный... нет, вовсе он не сконфужен, он не оправдывается, Боже сохрани! он объясняет. По-старому шепчет и полон таинственности (казалось бы! Уж теперь-то что?).
Объясняет, почему он написал, не мог не написать, знаменитый Приказ No 1. Рассказывает, как, где, при какой обстановке это случилось. В Таврическом дворце, конечно, на перманентном митинге Совета Солдатских и Рабочих депутатов. Он, сосед, там ведь первый.... (первый ли?). Мы должны понять: тысячная волнующаяся толпа серых шинелей... Народ... Стихия... Все глаза устремлены на него... Все руки протянуты к нему... Мало того: он уже сам среди этих серых волн... Каждое слово приказа подхватывается громовыми кликами, каждое следующее подсказывается ликующим освобожденным народом... Стихийный вал встает все выше... Я не мог не быть с ним, не быть в нем, не хотеть того, чего хотели они...
Не ручаюсь за дословность соседского шепота, который становился все вкуснее и мало-помалу перешел в тихое, довольное рокотанье, в самоудовлетворенное мурлыканье. В такое великое время, в таких обстоятельствах, оставаясь на высоте положенья, он должен был написать такой приказ.
-- Вы, конечно, понимаете.
Мы, конечно, понимали, что в эту минуту ничего и никого не понимаем, кроме соседа. Этот был ослепительно понятен.
Мы пьем в любви отраву сладкую,
Но все отраву пьем мы в ней...
* * *
Еще медовая неделя не прошла, но белые дни прошли. Улица шоколадная, небо кофейное. А чистота -- да уж была ли?