Но тут мы не стали углублять вопроса. О многом еще надо переговорить! Ведь все-таки, все-таки это была "медовая" неделя!
Мы пьем в любви отраву сладкую,
Но все отраву пьем мы в ней,
И платим мы за радость краткую...
* * *
Исправился ли сосед? Было, по крайней мере, время, некий период времени, когда он добросовестно старался "исправиться". Его послали на Западный фронт комиссаром. И хоть уверяло "Русское Слово", что он там ходит "и задком и передком перед паном Хведорком", -- перед разнузданными солдатами, -- мне думается, что он тогда хотел немножко послужить Вр. Правительству "верой и правдой". Иначе, как объяснить, что при заботливой его к себе осторожности, он не остерегся, все-таки, сказать раз весьма не в тон "серым шинелям". До такой степени не в тон, что одна из шинелей запустила в него, кажется, кастрюлей, -- с большой ловкостью, тут же, на митинге, раскроив ему череп.
Каюсь, об этом случае узнали мы без огорчения: по своему же "приказу" получил! Ну, и не до жалости, не до благости было в то время. Уж начинала сказываться "сладкая отрава". Впрочем, худого с соседом не случилось: еще через сколько-то недель видели мы его карточку (уже крымскую, с южного фронта). Сидит, чуть недовольнее прежнего, а на голове живописная повязка: и уж не на кота похож, и не на протоирея, а на муллу или на дервиша. На кота, впрочем, все-таки немножко похож.
Затем -- сосед канул. Да, ведь, так, что ни слушка, -- и это не на недели, а на долгие годы... Уж давно получили мы право повторять знаменитое четверостишие Баратынского целиком:
Мы пьем в любви отраву сладкую,
Но все отраву пьем мы в ней,