1903
Мы поехали на открытие выставки "Современного искусства".
И началось с того, что мы попали не туда. Как? Это и есть современное искусство? Казалось, что это все та же унылая, слякотная улица. Холодные, унылые залы, полуосвещенные. Унылые, серые дамы. Молчание. По стенам -- страшные, серые картины. Мы не поверили, что мы там, куда ехали, -- и были правы. Это была "французская выставка". Мы сбежали с темных лестниц, перешли по грязи в подъезд напротив. И вот, сразу -- теплота, и ароматы, и ласковый, но светлый свет уютных огней. Как хорошо! Художники-устроители, настоящие современные художники, положили сюда живую душу, живую любовь к большой красоте. Они поняли, что место искусству не только на полотне или в мраморе (придешь, полюбуешься -- и домой вернешься), но место ему и в жизни. Надо, чтобы красота сопровождала вас повсюду, чтобы она обнимала вас, когда вы встаете, ложитесь, работаете, одеваетесь, любите, мечтаете или обедаете. Надо сделать жизнь, которая прежде всего уродлива, -- прежде всего прекрасной.
И вот перед нами ряд комнат, все различные, как различны мечты различных художников, как различны сами души художников. Но все цветы прекрасны, хотя и не одинаковы. Каждая комната мне кажется цветком. Вот круглый белый и алый будуар Бакста. Свежие, бледные стены, тонконогие, полустрогие, полуласковые диванчики и легкие стулья... На камине, под прямым зеркалом, плотные ряды белых и алых тюльпанов. А вот зеленовато-сизый покой Коровина. Потолок, шкафы, стол -- из тускло поблескивающего серым серебром дерева, по стенам связные, полузеленые-полусерые, диваны и такие же подушки с вышитыми, редкими и круглыми, синими цветами... И еще комнаты, и переходы... Вот тонкая, прозрачная и прямая электрическая лампа... Низкая кушетка, нежно выгнутая... А вот, под стеклом, драгоценное ожерелье, созданное все тою же любовью и тонкостью художника; дальше -- женское платье, сверкающее серым огнем... Все, что нужно, чтобы жить в красоте, купаться в ней непрерывно.
Переходя из комнаты в комнату, из одного теплого, благоухающего цветка в другой, мы наслаждались, наслаждаясь -- утомлялись, утомляясь -- задумывались.
Сядем, отдохнем, хотя бы здесь, в этой милой, такой простой и благородной, комнате-цветке Коровина. Да, хорошо! Вот вершина современного искусства. Вот куда оно шло. Осуществилась цель. Красота воплощается, входит в жизнь. Моя жизнь может сделаться прекрасной. И как просто! Дорого, правда, стоит, но ведь это вздор, найдено главное. Принцип прекрасной жизни найден.
И я мечтаю, что у меня много-много денег. Баснословно много, миллион миллионов рублей. Художники мне служат, рисуют, создают. Я зову обойщиков, -- опытных, умеющих, -- они устраивают мне точно такие, прекрасные комнаты -- и вот, я начинаю в них жить.
Живу, например, в комнате Коровина. И все вокруг меня, каждая вещь, каждая мелочь -- прекрасны. Лежу я на сизом диване, работаю на серебристом столе... Все так заботливо и любовно мне устроено, живи и наслаждайся. И я живу.
И мне страшно. Чем дольше живу -- тем все страшнее.
Должно быть, мне чего-то недостает, и чего-то ужасно важного. Я вспоминаю, что ведь уж было это, жили когда-то веселые люди в прекрасных жилищах, окруженные прекрасным -- хотя бы помпейцы; жили, и ничего им как будто не недоставало. Но вспоминая -- вспоминаю, что на стенах их жилищ смеялись веселые боги, над очагом стояла, улыбаясь, покровительница, та, которую они любили и в которую верили; под ее улыбкой они жили, под ее улыбкой сходили в тень Аида. Красота, трагедия -- жизнь и смерть были слиты в них в одно созвучие. Красота их жизни находила ответную красоту смерти. А теперь? А здесь? Мне в комнате-цветнике, создании современного искусства, как умирать? Я здесь не смею умирать, потому что здесь все устроено только для жизни, для тихого равномерно усыпительного наслаждения жизнью; тут, в этой комнате даже резкие душевные муки, трагедия -- оскорбительна, разрушительна. А смерть -- невозможна! Здесь нет места ничему, что выливается за края нашей жизни, нет места даже и для улыбающейся древней богини, не только для того Бога, которого бы приняла моя теперешняя душа. Без какого бы то ни было Бога мне невозможно умереть, а потому невозможно и жить. Так было всегда. Так есть и теперь. Так будет и дальше.