Книга XXIV
Когда выходит номер "Современных Записок", критика отмечает: "Книжка составлена блестяще". И это, большею частью, правда. Книжка на книжку не приходится, одна более удачна, другая менее, но каждая несомненно интересна. Журнал имеет свою душу, имеет свое не "направление", а гораздо больше -- свое устремление воли. И это хорошо, потому что на его руководителях лежит громадная ответственность: ведь "Совр. Записки" сейчас единственный толстый журнал... во всей подлунной. Единственный "орган независимой мысли", как называли прежде, и впервые действительно не зависимой -- ни от какой внешней цензуры. А русская трагедия, вследствие которой журнал выходит не в Москве, не в Петербурге, но в Париже, усилив свободолюбие руководителей, заставила их раздвинуть и внутренние рамки, по сравнению, хотя бы, с недавним журналом "Заветы" (его редактировала почти та же группа лиц). Можно сказать, что "С. З." -- первый русский журнал, свободный и внешне, и внутренно.
Свобода не исключает единства воли, и, конечно, предполагает свою меру самоограничения. Мы далее увидим, куда устремлена эта воля и как соблюдается эта мера.
В художественном отделе XXIV книжки только две цельных вещи: трагедия "Самсон" Л. Андреева и незначительный рассказ Иванова. Бунин оканчивает свою повесть, Зайцев -- свой длинный роман.
Прелестную, душистую повесть Бунина "Митина любовь" -- не следовало делить: читатель выиграл бы, прочтя ее залпом. Окончание, взятое отдельно (перерыв ведь почти трехмесячный), может оставить впечатление некоторой грубости; нет первых глав, пронизанных волшебным, всепреображающим, нежным светом. Впрочем, Бунин -- художник, образы которого не скоро бледнеют в памяти: магическое действие их длительно.
Роман Зайцева -- окончен в тех же прозрачных, благостных тонах, в которых был начат. Благостность -- вот главная отличительная черта этого художника. Все равно, какую бы тему ни взял он, -- тема "Золотого Узора" трагична -- трагедии у него нет. Связывается узел, -- но не туго, тотчас сам расходится, от легкого, благостного, прикосновения руки. Быть может, это не настоящая, не последняя благость; не от силы, а от покорности. Но и в ней есть свое очарование. "Золотой Узор" -- именно узор, нежное плетенье из тончайших нитей.
О рассказе Иванова мне сказать нечего, да почти нечего и о "библейской трагедии" Л. Андреева. Она мало отличается от других его пьес. Пожалуй, эта -- одна из менее удачных: безвкусие, от которого никогда не мог освободиться Л. Андреев, здесь очень заметно, особенно в ремарках; а условность языка, -- в нее почти все впадают, принимаясь за пьесу из "древней" жизни, -- порядком раздражает. Когда прекрасная Далила упорно изъясняется слишком высоким стилем: "Как побледнело твое дорогое лицо, о возлюбленный!", то уж перестаешь верить и в Далилу, и в возлюбленного, думаешь только о своем утомлении.
Ну, а все-таки это Л. Андреев, цветок, достойный находиться в букете "Совр. Записок".
Ходасевич, после своей талантливо-злой, яркой статьи о Брюсове, странно погас, в этой книжке, с Гершензоном. Кто виноват, Ходасевич или Гершензон, -- не знаю; но рисунок вышел из фона. Должно быть, оба виноваты; в Гершензоне была эта "бесфонность", какая-то отщепленность от реальности и от смысла ее (да, и от смысла!). Ходасевич сам не чужд подобной же отщепленности -- это его провалы, -- и он бросился радостно навстречу Гершензону.
Тотчас они оказались вместе... где? о, конечно, в литературе, с Пушкиным, с его русалкой, с самыми высокими ценностями, но -- вне России, вне трагедии, даже вне времени. В какой-то горькой легкости.