Журнал "Путь" (Изд. Р.-Ф. Академии, под редакцией Н. А. Бердяева) -- явление не случайное и совсем не незначительное. Около него сгруппированы видные силы нашей интеллигенции. Он связан с довольно широкими кругами эмиграции, преимущественно молодежи и, судя по "письму из России" (в лежащем передо мною 2-м номере журнала), сохраняет связь и с интеллигенцией, оставшейся на родине.
"Путь" называет себя "органом религиозно-философской мысли". Движение интеллигенции в сторону религиозно-философских вопросов не ново. Начало его относится к первым годам нынешнего столетия. Будущий историк с интересом проследит когда-нибудь всю линию этого движения. Ставить его в непосредственную связь с Вл. Соловьевым (умершим в последний год 19 века) было бы ошибочно: течение зародилось самостоятельно и лишь впоследствии, расширившись, как бы встретилось с Соловьевым. Впрочем, для некоторых, оказавшихся в том же русле позднее, Соловьев сыграл роль моста к берегам положительной религии.
Кое-кто из этих лиц находится сейчас среди ближайших участников "Пути"; это одно указывает на некую преемственность, не говоря о чертах сходства по существу, -- о них речь впереди.
Однако существенна и разница: нынешний журнал "Путь" должен бы называться, ради точности, органом не религиозно-философской, а православно-философской мысли. Эту новую для русского религиозного течения позицию нельзя упускать из вида при рассмотрении журнала: она изменяет многое. Отметим для начала, что она уже заставила некоторых бывших соловьевцев слегка изменить свое отношение к Соловьеву. Во 2-м номере собраны статьи и заметки, посвященные Соловьеву (по случаю 25-летия со дня его смерти). Авторы неизменно выдвигают на первый план "православие" Соловьева, православие malgré tout {несмотря ни на что (фр.). }, настаивают на нем, как бы защищают память философа -- и его самого -- от возможных инотолкований. А речь протоирея С. Булгакова на "поминках" Соловьева (кстати, как раз для Булгакова Соловьев послужил некогда мостом от марксизма к христианству) -- отличалась прямо суровостью: хотя, говорил он, и был дан "усопшему рабу Божьему Владимиру дар печалования о расколах церковных", но не всегда сохранял он "трезвенность", смешивая "возбуждение и самочиние с пророчествованием" и т. д. "Дело любви церковной" -- молиться за него, освобождая его "душу от тяготеющих на ней ошибок с их последствиями...".
Но и пр. Булгаков кончил, вспомнив, как другие, о православном "приобщении на смертном одре", -- ввиду чего "Православие не отрицается своего сына".
Эта суровость как будто и не вяжется на первый взгляд с безграничной "свободой", данной, по словам того же пр. Булгакова, в православии ("Очерки учения о Церкви"). Впрочем, о "свободе", -- (да и то, как мы увидим ниже, специальной) -- говорится лишь в разумении верных сынов Церкви. На Соловьеве до сих пор лежат особого рода подозрения.
Но самое любопытное, самое характерное для "Пути", -- его центральный узел, -- это статья Н. А. Бердяева "Спасение и творчество" и отчет Л. Зандера о двух съездах "христианской молодежи", в Хопове и в Аржероне. "Движение" молодежи (его предполагается переименовать в "братство", и уже не "христианское", а "православное") захватывает ныне довольно широкие слои эмиграции. Оно разбито на "кружки" -- почти во всех европейских странах -- и находится под покровительством видных православных иерархов. Съезд в Хопове (Сербия) возглавлял известный м. Антоний Волынский. В последнем, Аржеронском, съезде принимали участие, кроме "путейцев" с пр. Булгаковым во главе, парижские иерархи митр. Евлогий и еп. Вениамин. Этот съезд и ознаменовался, в присутствии многочисленной "молодой" толпы слушателей, -- дебатами по поводу бердяевского доклада.
Доклад был на ту же тему -- "спасения и творчества", а дебаты -- очень серьезны. Вопрос, затронутый Бердяевым (может быть, центральный для большинства "путейцев"), вызвал горячую отповедь еп. Вениамина. Какой же это вопрос?
Да тот самый, с которым впервые подходила интеллигенция к религии, к христианству, и когда она впервые стала лицом к лицу с представителями православия: вопрос о включении в зону христианства полноты жизни, иначе говоря -- "мира". Каково отношение христианской церкви к "миру"? К творчеству? Культуре? К общественности? К государству? Из общих вопросов естественно вытекали частные: о церкви православной, о взаимоотношении православия и самодержавия и т. д.
Если дебаты принимали иногда вид борьбы -- это была борьба за "мир", за его ценности. Интеллигенция хотела знать, может ли церковь приобщить их к своим исконным, высоким ценностям личного спасения, жертвенности и подвига?