Прошли годы... и какие! Православная церковь, среди неслыханных гонений, предательства и крови, осталась верной себе, явила пример величайшей силы духа на своем пути, ведущем через смирение, жертву и личное подвижничество к личному спасению. Но коренной вопрос тех времен -- остается; и, как мы видим, в иной обстановке, с иных позиций -- продолжает волновать религиозно-философскую мысль.
Однако изменение позиций -- очень существенно меняет дело. Очень важно, что вопрос перенесен внутрь церковной ограды. Нет больше вопрошающих церковь и ждущих от нее ответа. Вопрошающие сами же и отвечающие, ибо все они -- православные. У тех, кто борется "за мир", борьба теперь сливается с борьбой и "за православие". Трудно понять это со стороны, а это именно так. Нынешние борцы за мирские ценности не сомневаются, что православие истинное их включает. Поэтому защитникам исконно-православного взгляда они готовы, прежде всего, бросить упрек в "неправославии". А вторые в том же обличают первых.
"Путь" дает яркую картину этой борьбы, или, говоря мягче, этих острых споров.
Крайне резок -- Бердяев. Он восстает на "официальных людей церкви, профессионалов религии", которые "говорят нам, что дело личного спасения есть единое на потребу... Зачем знание, зачем наука и искусство... зачем правда общественная...?". Идя дальше, он доказывает, почему такое православие (т. е. реальное, современное), отрицающее "мир и все дела его" вплоть до государства, -- на практике признает, и не может не признавать одну из его форм, -- "православную монархию" (самодержавие).
"Нельзя долее терпеть, чтобы церковь оставалась бездвижной и по существу оторванной от мира", -- говорит Бердяев и приходит к необходимости "создания нового церковного организма".
Столь же пряма и отповедь еп. Вениамина. Бердяевскую постановку вопроса он называет "нехристианской и греховной". Его утверждения как раз обратны: "На первом месте всегда -- "я", мои интересы, мое спасенье..." "я сам, моя душа, идея святого эгоизма. А на втором -- моя семья, жена, дети, близкие..." (но не "общественность"). "Единственный правильный путь... в преследовании единственной цели -- личного спасения...".
Спор, казалось бы, очень серьезный: не утверждает ли высокочтимый иерарх "святость" того, что сын церкви назвал "отвратительным"? По отчету Зандера не видно, как реагировала на столкновение "молодая" аудитория, и реагировала ли вообще; но мы знаем, что пр. Булгаков поспешил выступить с примирительной речью: все, мол, хорошо в свое время; хорошо личное спасенье, хороша и деятельность... А православная церковь всех собою объединяет...
Да, всех; не потому ли так безгранична и "свобода" для находящихся в ее лоне? Ведь это, главным образом, свобода -- "богословствования". Пр. Булгаков подчеркнул, что не в примере католичеству и протестантству, "мы имеем в Православии не столько богословие, сколько богословствование", т. е. разговорный процесс, ничего по существу не меняющий, следовательно, вполне безопасный.
С этой точки зрения пр. Булгаков, вероятно, взглянул и на аржеронское столкновение. Нельзя сказать, чтобы он не имел к тому оснований. Острый спор, который "Путь" еще заостряет, действительно, похож на... безобидное, отвлеченное "богословствование".
Что же случилось? Когда и почему превратился в тему для словесных упражнений вопрос такой важности? В 1901 г., чуть ли не на первом религиозно-философском собрании, один видный православный деятель сказал, что от решения этого вопроса зависит столько же судьба русской церкви, сколько судьба русской интеллигенции: пути той и другой были параллельными, и очень могут остаться параллельными.