Положительно недурна повесть г. Шмелева "Человек из ресторана" (XXXVI сборник т-ва "Знание"). Мне как-то уже приходилось говорить о Шмелеве; новая его повесть опять подтверждает, что это -- "очень хороший писатель из второсортных". И опять хочется сказать, что такой писатель -- явление более отрадное, нежели десятки плохих сорта первого, или хотя бы с претензиями на первый. "Человек из ресторана" -- записки лакея. Язык очень выдержан. Есть длинноты, порой утомительные; самая выдержанность языка надоедает; но рассказ, которому не вредит ни внешняя банальность, ни тенденциозность, -- прост и занимателен. Попадаются хорошие, яркие мелочи. В квартире лакея -- обыск. Наивная семья в ужасе: "Все перетряхнули: косыночки, шали там, приданое какое для Наташки (дочери). За иконами в божнице глядели. Луша (жена) тут заступаться, но ей очень вежливо сказали, что они аккуратно и сами православные". Вот это "сами православные" -- глубоко подмеченная черточка, прелестно (с художественной точки зрения), но и отвратительно сближающая русского, ни в чем не повинного и ничего не понимающего лакея с его обыскивателями, которые тоже ничего не понимают и потому тоже, вероятно, ни в чем неповинны.
Некоторая сентиментальность досадна, но ее никак не избегнуть при данном сюжете и при данной тенденции. Все-таки, повторяю, рассказ хороший, живой.
Мне печально, что я не могу сказать этого о повести "Матвей Кожемякин" Горького (тот же, XXXVI, сборник "Знания"). Напечатана 3-я часть повести, но как первые две, так и эта может сойти за что угодно: за повесть самостоятельную, за начало или за конец большой вещи. Собственно, какой повести -- никакого повествования -- нет. Не было его в "Городке Окурове", нет и в "Кожемякине", продолжении "Окурова". Сталкиваются "сознательные" и "полусознательные" люди, интеллигенты с полу- и с четверть интеллигентами, сталкиваются -- и говорят-говорят, рассуждают-рассуждают, притом столь утомительно, неинтересно, однообразно, что под конец не понимаешь, кто что говорит, и убеждаешься, что все это слова одного, самого Горького; а зачем он их сразу столько произносит -- неизвестно. В потоке рассуждений тонет и трагедия; да и описывается она как-то наскоро, неясно, безобразно, рваными фразами. Рассуждать кончили, ну, теперь скорее бы поставить точку.
"Городок Окуров" и "Кожемякина" можно окончить сегодня, можно длить еще много лет. Мне скажут: такова тема, такова наша провинциальная жизнь, тягучая, нудная. А по-моему -- дело в писателе, а не в теме. Писать "нудно о нудном", -- уж лучше совсем не писать. Старые сверкающие "провинциальные" очерки Щедрина живы до сих пор, а "Кожемякин" мертв, ибо мертвым родился. Мы верим в существование города Глупова [Имеется в виду место действия книги Салтыкова-Щедрина "История одного города" (1869--1870), в которой обличаются многочисленные пороки глуповцев: невежество, угодливость, пассивность, забитость, жестокость и т. п.], хоть и много лет ему, а "современный" городок Окуров не дает нам ничего: ни знания провинции, ни, с другой стороны, никакого художественного наслаждения: написан вяло, серо, с натугой, со скукой, без "рассказа".
Последним произведением Горького-художника я считаю мало у нас известные "Записки ненужного человека" -- дневник шпиона. Там есть очень сильные места, и рассказ не чужд той высокой художественной объективности, которой умел достигать Горький в лучших своих старых вещах. Бесконечной же хронике "Окуровых" я готов предпочесть даже В. Г. Тана [Тан (наст. фам. Богораз) Владимир Германович (1865--1936) -- этнограф, лингвист, поэт, прозаик, публицист.], откровенно не притязающего на беллетристику. В IX томе его сочинений ("Передвинутые души", "Кругом Петербурга") много любопытных наблюдений, переданных так скромно, что в голову не приходит судить автора с художественной точки зрения, следить, каким языком написаны очерки, вообще предъявлять тут какие-нибудь особые требования. Интересны "Священник", "В союзе русского народа и почти все рассказики отдела "Кругом Петербурга".
Новый том "Крестьянских рассказов" С. Т. Семенова почти не стоит отметы. Это все тот же лепет крестьянина о крестьянах, все то же, что было и в первых томах С. Т. Семенова. Как-то я уже говорил о нем. Прибавлю теперь только одно: по типу Семенов не принадлежит к тем новейшим "беллетристам" из народа, которых ныне развелось много. Он чужд их истерической крикливости, мании величия и бестактным, рекламным выходкам против "гнусной интеллигенции", в ряды которой им, однако, смертельно хочется проникнуть. Если бы, -- думает каждый из этих непризнанных, -- не происки интеллигентов, я бы стал как Достоевский и Толстой. Еще совсем недавно один "писатель из народа" пренаивно сказал о новом своем романе (его вот только редакции все отвергают), что это -- "как дантовский "Ад" или "Фауст" Гёте". Когда новый Гёте найдет себе издателя (наверно найдет), мы, я не сомневаюсь, прочтем в авторском предисловии опять те же выкрики, обвинения редакторов и писателей-интеллигентов в глупости: не разглядели вовремя "Фауста"!
С. Т. Семенов не грешит всем этим. Он бесхитростный описатель быта, в котором жил сам. Бесхитростно издается он в "Посреднике" ["Посредник" (Пб., 1884-1892; М., 1892-1935) -- просветительское издательство, созданное по инициативе Л. Н. Толстого для выпуска недорогих художественных и нравоучительных книг для народа, а также для детей и юношества.], и если есть у него какие-нибудь читатели, то и они, конечно, бесхитростные.
Заговорив о типичных "гениях из парода", претендентах на иптеллигентско-писательский престол, о истерических предисловиях, не могу не вспомнить об одной странной новой книге. Вот что в ней удивительно. Истерическое, рекламное предисловие налицо, а между тем автор отнюдь не "из народа" и, кажется, не молод. Главное же, сами рассказы ("Архаровцы и др.") совершенно и окончательно нейдут к предисловию, так же, как предисловие к ним нейдет. Рассказы самые обыкновенные, пишутся и даже кое-где печатаются они десятками, не за что их ни бранить особенно, ни хвалить. Чуть-чуть ниже черты, отделяющей литературу от нелитературы. И к этим-то скромно-ремесленным повестушкам, о которых в критике принято молчать, ни с того ни сего привязано нежданное предисловие. Кажется" что обыкновенный, смирный и даже хороший человек внезапно впал в буйное помешательство, заговорил не своим языком. Не плоше какого-нибудь М. Сивачева автор "Архаровцев" с надрывом повествует о своих скитаниях по Редакциям, приводит даже письма известных писателей с отказом печатать его -- "для доказательства того, что в литературе настоящего времени (нужно же это, наконец, сказать открыто) царствуют кружковщина и протекция"... И так далее, а в конце: "...надлежит помнить, что есть множество с людей, мнящих себя знатоками, которые, глядя даже на самый яркий, пылающий светоч искусства, все будут задумчиво ковырять в своем носу" (sic!). "Как пощечина,-- предупреждает бедный автор, -- прозвучит для меня сниходительная, высокомерная похвала профессионала..."
Это, конечно, не помешательство; боюсь, что это хуже. Не горькая ли жажда именно "пощечин", при смутном сознании, что без героических средств книга пройдет незамеченной, толкнула "беллетриста" на такой неловкий проступок? Он же, кстати, убежден: "чтобы быть писателем в наше время, меньше всего нужен талант, а больше всего реклама"
Увы, это убеждение -- отчасти -- оправдалось. Отчасти ибо реклама не сделала ремесленника "писателем", но заставила все же произнести имя автора в некоторых толстых журналах, чего без предисловия не случилось бы. И я, конечно, не упомянул бы о книжке. Имени я, правда, не называю: я думаю, что когда-нибудь впоследствии автор будет благодарен мне за эту скромность. Когда поймет, что всякая неизвестность лучше неприятной и комичной "известности".