-- Так, значит, решительно не ве па дансе? {Не хотите танцевать? (фр.).} -- говорит Ваня.
Черноглазая пожимает плечами и болтает что-то по-своему, что-то нетерпеливое, и глядит в Ванино грустно-дурацкое лицо.
Она -- чужестранка, зовут ее не Катя или Дуня, a Marie-Louise, она здесь на все фыркает, все считает грубым, -- и, конечно, это-то и заполонило сердце Вани. Непонятность ее была пленительна.
-- Си не дансе, аллонь {Если не танцуете, пойдемте (фр.).}, -- говорит с усилием Ваня. И на ее вопросительный взгляд -- куда "allons?" -- прибавляет:
-- На улицу аллонь, наружу, промне... У двери на лавочке посидим. Компрене? На свежем воздухе, иси... {Понимаете... здесь... (фр.).}
Ваня помогает себе руками, чуть не носом. Но Мари поняла. Она, конечно, знает больше русских слов, -- за два-то месяца! -- чем хочет показать.
Слезла с катка. Очень ей нужно смотреть на эти "лансье"! С Ваней она держит себя королевой: такой стиль кокетства.
Вышли на тусклую луну, на луговой двор, сели на лавочке узенькой. Тихо. За припертой дверью и музыка из подвала едва слышна.
Ваня, от переполнявшей его любви, окончательно онемел. Да будь это Дуня или Катя -- никакие слова не понадобились бы: облапить и кончено. А тут не то.
С невероятным усилием памяти он выговорил, наконец: