Ваня разрывался, вторая горничная, худенькая Танюша, неглупая и переимчивая, тоже лепетала какие-то полуфранцузские примирительные слова... Наступало затишье. Ненадолго. До новой свары, до новых насмешек и "ругательств" Мари.
Быть может, и нельзя было назвать эту войну в подвальном этаже -- "национальной". По крайней мере Степанида и все другие русские обитательницы людской обижались на Мари просто как на "толстомордую наглянку", каждая за себя, и только. Что она француженка, и говорит, что Франция лучше России -- им до этого как-то не было дела, и "за Россию" обижаться -- в голову не приходило. Ни о какой Франции оне не думали и думать не желали... (а, может быть, и о России тоже?).
Мари -- лентяйка, лживая и глупая девушка; но, как ни странно, она все-таки ближе к "национальному вопросу", чем другие. Пусть и для нее Франция, -- родина, -- только Париж. Но все-таки она какой-то "родиной" кичится и за ее превосходство (и свое, конечно) -- кидается в бой. Танюша куда умнее Мари, но и она, понимая, что сама-то Мари не много стоит, готова с ней дружить и нисколько не защищает свои порядки: что, мол, пожалуй, и правда, -- там за границей у них шикарнее.
О Ване и говорить нечего. Мари ему казалась особым, нездешней прелести, существом.
Теперь, сидя с ней на лавочке, он горел и потел от блаженства. А ночь была свежая.
-- J'ai froid {Мне холодно (фр.).}, -- сказала Мари и повела плечами.
Ваня понял. И -- сам не ожидал! -- сделал движенье, чтобы обнять ее: Мари увернулась и даже дала ему, полукокетливо, пощечину.
-- Же ве... -- начал, смутившись, Ваня. -- Понимаете, не что-нибудь! А марье {Я хочу... жениться (фр.).}. Понимаешь?
Мари фыркнула. Да и было к чему. Да и сам Ваня понимал, что сморозил глупость. Ни кола ни двора у него; да еще на призыв идти осенью. И не в том дело: а как это -- жениться на Мари? Еще вот -- на луне бы жениться!
Со злобой поглядел на луну: она стояла высоко, маленькая, зелененькая. Не жениться, а вот уедет Мари в свой Париж, а ему, Ване, лоб забреют...