(О Сергее Аркадьевиче Андреевском)
*
* В 1 номере "Звена" (5 ф. 23 г.) был напечатан очерк М. Винавера "С. А. Андреевский". Этот яркий очерк и возбудил во мне желание дополнить несколькими штрихами портрет нашего недавнего современника. Я подхожу к нему с другой стороны; я беру этого замечательного человека в его человеческой жизни, ограничивая себя, -- как всегда, -- лишь воспринятым непосредственно. В данном случае я ограничиваю себя даже больше, чем всегда, -- намеренно воздерживаясь от оценок и выводов. Слишком хорошо я знаю, что исключительность Андреевского, его внутренняя сила и глубина -- особого рода, такого, как сейчас, в наше время, понимается и воспринимается лишь немногими. А для этих "немногих" довольно сопоставить остро-нежный рисунок М. Винавера с моими скупыми намеками и с приводимыми мною, редчайшими, фактами жизни Андреевского, чтобы понять этого человека во всей его значительности.
"...От первых сознательных дней, в самом раннем детстве, я уже взглянул на жизнь, как на нечто мучительно странное... В иные мгновенья я, со внезапным ужасом, осматривался и говорил себе: да что это такое?! Зачем я должен во всем этом участвовать?!... и хотя бы на одну страшную секунду, но уже тогда мутилась моя мысль до отчаяния, я чувствовал, будто падаю в бездну..."
Острота этих первых переживаний ошеломила его, и так, ошеломленным, он навсегда и остался. Ему даны были и ум, и недюжинный талант, и добрая, хорошая натура, но в таком несоответствии с ощущением загадочности бытия, что перед этим ощущением, он был бессилен. Старался жить, "как будто ничего"; легкомыслие помогало отвлекаться от недоуменной пристальности; но не всегда. И напрасно пробовал он подходить к ошеломившим его загадкам -- с рассуждениями ли, от чувства ли прекрасного, или даже от сердца: ничего не получалось. "Его эстетизм был угрюм", -- сказал один критик. Нет, пожалуй; но и на эстетике его, и на рассуждениях лежала печать покорной беспомощности, постоянной детской опечаленности.
"Что такое -- я? что такое любовь? что такое смерть? Все непонятно!". Философ, художник, или просто сильный характером человек, справляется с этими загадками жизни, каждый по-своему, для себя. Но как справиться тому, чей ум, талант, характер, ценные безотносительно, -- ничто перед ошеломляющей силой ощущения всенепонятности?
Об Андреевском было множество разных мнений: в большинстве хороших, никогда особенно дурных. Почти все считали его "дилетантом": художники -- дилетантом в искусстве, адвокаты -- в адвокатуре. Тут есть доля правды. Только "дилетантизм" надо взять безмерно глубже, как дилетантизм в земном бытии; тогда, может быть, сквозь самую слабость этого навеки опечаленного человека, мы увидим "необщее выраженье" его души.
Два есть беспристрастия: любовное и не любовное. К Сергею Аркадьевичу Андреевскому, за долгие годы нашей близкой дружбы, у меня всегда было беспристрастие любовное. С этим беспристрастием и хочу я рассказать о нем -- человеке.
1
-- Ну, я ушла.
-- Куда? Подождите.